Я подчиняюсь и без лишних слов снимаю кофту, позволяя ей упасть на пол. Кончики моих набухших сосков гордо указывают в его сторону. Его взгляд на мою грудь вызывает у меня восхитительную дрожь, и я чувствую, как белье становится влажным. Замечаю, как спазм пробегает по его телу.

Он переводит взгляд на вторую карточку, а затем снова на меня.

— Какие стадии развития ребенка выделил... — он мельком сверяется с карточкой, позабыв окончание вопроса после того, как бесстыдно пялился на мою грудь. —...Фрейд.

Я морщусь от этого вопроса. Это не самая моя любимая тема, хоть она и интересная. То, как Фрейд назвал эти «стадии развития», весьма спорно и довольно противно. Тем не менее, они знамениты именно из-за своей противоречивости. Было бы позором для будущего психолога не знать их назубок.

— Эта тема немного тошнотворная, предупреждаю, — замечаю я. — Первая стадия — оральная. Ребенок познает мир через рот до восемнадцати месяцев. Всё пробует на вкус, — шучу я.

Мой ответ вызывает у него легкую улыбку, пока он следит за моим объяснением по карточке.

— Вторая — анальная стадия, — я морщусь, а он вскидывает бровь, бросая на меня недоверчивый взгляд.

Да, я знаю. Фрейд тот еще чудак.

— Ребенок учится чистоплотности до трех лет и постепенно перестает ходить в подгузник, — поясняю я.

Он кивает, сверяясь с ответом.

— Третья — фаллическая стадия... Или Эдипов комплекс.

На этот раз он даже не морщится. Кажется, он начинает понимать ход мыслей этого психоаналитика с его сомнительными интерпретациями.

Я продолжаю:

— Ребенок осознает свой пол и различия между девочками и мальчиками до пяти лет.

Всерьез погрузившись в объяснение, я почти забываю о своей обнаженной груди и нарастающем возбуждении. Даже Делко кажется искренне заинтересованным в психологии ребенка. Это заставляет меня тихо улыбнуться, пока я продолжаю:

— На этой стадии появляется форма детской мастурбации... Гм, и именно в этот период детства развивается своего рода Эдипов комплекс.

Насмешливая улыбка кривит губы Делко, пока он всё еще пробегает глазами по моей карточке, проверяя ответы. Подозреваю, он прекрасно понимает, о чем речь. Я не обращаю на это внимания и продолжаю свою «зубрежку». Я осознаю, что получаю от этого гораздо больше удовольствия, когда учеба превращается в игру, а он так внимательно меня слушает.

Я не отступаю.

— Ребенок хочет быть единственным, кого любят родители, и боится, что его перестанут любить, когда видит чувства, которые они испытывают друг к другу, — объясняю я. — Он начинает конкурировать с родителем того же пола, стремясь остаться единственным объектом любви для родителя противоположного пола. Он преодолевает этот комплекс, лишь когда осознает, что любовь родителей друг к другу не заменяет и не уменьшает их любовь к нему.

Мои руки, не в силах сдержаться, крепко сжимают мой живот, оказавшийся зажатым между нашими телами. Я резко отдергиваю их, словно само прикосновение причинило мне физическую боль, и механически слежу за реакцией Делко. После того как я коснулась его эрекции, он бросает на меня испепеляющий взгляд. Но в итоге он кивает в знак согласия, ничего не подозревая. Он переворачивает мою карточку, ожидая продолжения.

— И последняя, генитальная стадия, наступает в подростковом возрасте. Секс перестает быть просто источником любопытства, он становится источником удовольствия, — мурлычу я, обвивая его шею руками, чтобы еще глубже раствориться в нем, словно одной близости нам мало.

Взгляд, который он бросает на меня в этот момент, безошибочен. Я дала отличный ответ, и он обещает награду.

— Сними джинсы.

Его команда обдает мой живот жаром, и я чувствую, как становлюсь еще влажнее. Я подчиняюсь: расстегиваю джинсы и нетерпеливо сбрасываю их вниз. Заодно снимаю и носки, оставляя всё на полу. На мне остаются только трусики; я буквально сгораю от нетерпения избавиться и от них, пока его глаза пристально и голодно изучают меня. В глубине души я знаю: я бы никогда не отпустила его, независимо от того, учусь я или нет. Он с трудом отрывается от созерцания моего почти обнаженного тела и возвращается к моим записям, нетерпеливо пролистывая их.

Внезапно он останавливается. Его взгляд теперь трудно истолковать, в нем сквозит опасность — молчаливое предупреждение.

— Это интересный вопрос… — бормочет он, и его голос становится заметно глубже.

Я сглатываю, с трудом переводя дыхание.

— Дай мне определение… одержимости.

Это слово в его устах звучит до абсурда эротично. Мой клитор пульсирует, а живот скручивает спазмом желания. Мне приходится сжать бедра, чтобы унять бешеное сердцебиение, которое, кажется, переместилось в эту чувствительную зону. Я сосредотачиваюсь, пытаясь подобрать слова и выстроить предложения. Я знаю ответ. Я месяцами изучала эту тему, и мне нравилось, что образ этого мужчины присутствовал в моей голове с каждым написанным словом.