Ярость сменяется ужасом — мне не нужно спрашивать, кто посмел поднять на неё руку.

Посмел тронуть то, что принадлежит мне.

Эндрю мертв. Остался только её папаша-ублюдок, который терпеливо ждет своей очереди. И, похоже, он только что выхлопотал себе VIP-место в камере пыток, по системе «всё включено».

Этот выродок не поленился притащиться сюда, чтобы распустить руки, а меня не было рядом, чтобы оторвать их ему прежде, чем он коснется её.

Я наклоняюсь над ней и резко, на нервах, хватаю её за шею, фиксируя, чтобы она не шевелилась. Кончиками пальцев провожу по челюсти; кожа под моими руками горит — она всё еще горячая от удара.

Она резко отстраняется, шипя сквозь зубы от боли.

Теперь она проснулась окончательно. Она впивается взглядом в мои глаза. Её лицо искажается — я не знаю, что именно она там видит, раз так пугается. Но я могу догадаться.

Враждебность, которую она чувствует, — это лишь верхушка той жажды убийства, что сжигает меня изнутри.

Но помимо ненависти меня прошибает острая боль, сердце сжимается. Больно даже представить, что над ней издевались, причиняли боль, били.

Она не заслуживает страданий.

Никогда.

И это выносит мне мозг. Заполняет меня яростью и обидой. Толкает на то, чтобы крушить всё на своем пути.

Чтобы убить его.

Я резко выпрямляюсь, собираясь уйти, но её рука перехватывает моё запястье.

— Подожди… останься.

Я замираю и зажмуриваюсь от звука её надломленного голоса.

Качаю головой.

Она не может просить меня об этом.

Она должна была позвонить мне, вернуться ко мне, рассказать всё. А не прятаться здесь, чтобы «избавить» меня от проблем — или избавить его! — чтобы избежать моего гнева, а потом просить остаться.

Челюсти сводит от этой мысли, я открываю глаза. Она отшатывается, когда натыкается на мой тяжелый взгляд.

— Ты за кого меня принимаешь, блять?

Я грубо вырываю руку и быстрыми шагами выхожу из комнаты.

У меня нет ни терпения, ни милосердия, на которое она всё еще надеется. Я далеко не так хорош, как она хочет верить, и её настойчивые просьбы быть «потерпеливее» с этой гнидой меня бесят.

— Делко! Пожалуйста…

Слышу за спиной её шаги — ей приходится делать три шага там, где мне хватает одного. Когда я дохожу до входной двери и уже тянусь к ручке, она преграждает мне путь.

— Не делай этого.

Я так киплю изнутри, что кажется, из ушей сейчас повалит дым.

В её глазах мольба, хотя голос звучит твердо. Я не понимаю, почему она до сих пор не сорвала с меня цепи и не натравила на этого ублюдка.

Я в бешенстве настолько, что срываюсь на неё. Мои пальцы смыкаются на её горле, прижимая её к двери.

— Почему ты его защищаешь?! — ору я ей в лицо.

Она вздрагивает, но скорее от неожиданности, чем от страха. Она даже не пытается вырваться. Я впервые кричу на неё. Но она меня не боится. Она знает, что я никогда не причиню ей вреда.

— Я не его защищаю! — возмущается она.

Мой вопрос был тупым. Я прекрасно знаю, что защищает она меня. Смутившись, я отпускаю её шею и нервно провожу ладонью по лицу, пытаясь расслабить мышцы.

— Меня сегодня снова допрашивали, — говорит она, касаясь горла.

Я на секунду задерживаю на ней взгляд.

Она снова пытается меня убедить. Опять тянет время, пока копы не переключатся на что-то другое.

Но она ошибается.

Тем не менее, я замолкаю и жду продолжения.

— Они смотрели записи с камер университета и показали мне фото, — объясняет она. — Ты был на каждой из них, Делко!

Я не удивлен.

Собственно, я этого и ждал с того момента, как она сказала, что копы взялись за дело. Но я почти уверен, что у них ничего нет.

— Лицо видно? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Мой байк?

Она хмурится, задумывается на мгновение и снова качает головой.

— Вот и отлично, — заключаю я.

Значит, у них ничего нет. Вообще ничего.

Я киваю, стараясь смягчить выражение лица. Показываю ей, что всё в порядке. Что ей не о чем беспокоиться. Но она, кажется, начинает переживать еще сильнее.

Она возражает:

— Да ни черта не отлично! Они знают, что кто-то убил Эндрю после того, как он напал на меня. И они видели, как отец ударил меня перед универом.

Я приподнимаю бровь, желваки на челюсти ходят ходуном.

Надеюсь, они догадались засадить его в камеру. Ради его же блага. И ради их собственного.

— Если он умрет, они свяжут это со мной, — паникует она. — Они поймут, что кто-то расправляется со всеми, кто причиняет мне боль. Они выследят меня и выйдут на тебя. На единственного байкера, с которым я общаюсь!

Она закатывает глаза и тяжело вздыхает, прижимая руку ко лбу. Дыхание у неё дрожит.

Она взвинчена, даже напугана тем, как оборачиваются события.