Кто простит труса, который отвернулся от своих ошибок, даже не попытавшись их исправить?

Кто посмеет винить меня за то, что я хочу заставить его заплатить?

Она знает, что не может. Иначе она бы попыталась меня отговорить. Но даже узнав о моих планах, понимая последствия и риски, которым я себя подвергаю, она этого не сделала.

И я благодарен ей за это.

Что касается меня — я готов. Готов жить с очередным трупом на совести, как делал это всегда, убежденный, что поступаю справедливо, когда речь идет о защите того, что мне дорого.

И плевать на риск, когда есть гарантия, что угроза больше никогда не вернется.

Я готов на это пойти.

Но я не мог убить его прямо сейчас. Не мог тревожить её еще сильнее, чем она уже была встревожена. Я не смог бы вернуться и лечь в постель рядом с ней, если бы решился на это.

В какой-то степени мне нужно было её одобрение. Мне нужно было, чтобы она была полностью на моей стороне.

Поэтому я ничего не сделал. Я просто поехал к ней и забрал всё, что влезло в мою спортивную сумку.

На трусиках я экономить не стал. Я намерен попробовать её на вкус в каждых из них.

Когда всё это закончится, я увезу её на всё лето на калифорнийские пляжи, о которых мне постоянно напоминает её запах. Теплый и сладкий аромат; запах масла монои, которым мажутся, чтобы притянуть солнце, и кокоса, соком которого утоляют жажду.

Я никогда не устану вдыхать её запах.

Вначале я боялся, что полюблю её, зная, чья она дочь.

Я бы никогда не стал наказывать её за поступки отца — это было бы несправедливо, она этого не заслужила. Но где-то в глубине души что-то всегда шептало мне, что это неправильно. Что нельзя так сильно привязываться к ней, нельзя, чтобы меня так тянуло к той, в ком течет его кровь.

Я думал, что Элли и Картер, будь они здесь, возможно, злились бы на меня.

Но сама мысль о том, чтобы трахать его обожаемую дочурку, соблазняла меня. Мысль о том, что часть него принадлежит только мне, и я могу делать с ней абсолютно всё, что захочу, заставляла мой член твердеть.

Я ошибался по всем фронтам.

В котенке не было ничего от его «любимой дочки», так же как и он, по правде говоря, был для нее никем.

Теперь она держит меня за яйца. Я принадлежу ей целиком. Она может делать со мной всё, что угодно: она позовет — и я примчусь, она попросит — и я сделаю. И даже когда ей ничего не нужно, я готов убивать просто ради того, чтобы она попросила меня остановиться.

Я попал в свою собственную ловушку и, не задумываясь, прыгнул бы в неё снова, и снова, и снова.

Потому что я хочу её всем своим существом до конца своих дней, и потому что я…

Я безумно влюблен.

Думаю, дело в этом.

И её отсутствие прямо сейчас сводит меня с ума.

* * *

Сначала я думаю постучать. Но уже поздно, она наверняка спит, а я не хочу её будить. Поэтому я просто вскрываю замок и захожу.

Как и вчера, её парфюм мгновенно наполняет мои легкие и бьет по нервам. Я закрываю глаза, тихо притворив за собой дверь.

Требуется пара секунд, чтобы зрение привыкло к темноте. Не обнаружив её в гостиной, я иду в спальню. На цыпочках прокрадываюсь по коридору и толкаю дверь в её логово.

Очертания её тела отчетливо видны под одеялом, которое мерно поднимается и опускается в такт дыханию. Я и не замечал, насколько был взвинчен, пока не почувствовал, как расслабляются плечи — облегчение от того, что она снова рядом, накрывает меня с головой.

Почему она здесь?

Почему она не в моей постели?

Я подхожу ближе, чтобы посмотреть, как она спит, стараясь не нарушить её покой. Тусклого света с улицы, пробивающегося сквозь жалюзи, достаточно, чтобы я видел, куда наступаю.

Снаружи проезжает машина, и фары на микросекунду заливают светом всю комнату.

Мой взгляд мгновенно падает на её спящее лицо, и я замираю.

На мгновение я списываю это на чертову тень от фар и хмурюсь. Молюсь, чтобы зрение меня подвело. Но проезжает вторая машина, и свет фар обнажает гематомы на её щеке.

Моё тело натягивается как струна, а в груди буквально взрывается ярость.

Мне плевать на её сон. Широкими шагами я пересекаю комнату и врубаю настольную лампу.

Она вздрагивает, когда яркий свет бьет по её изувеченному лицу и прорезает веки. Она еще не проснулась до конца, хлопает ресницами, пытаясь сообразить, что происходит.

А я не могу оторвать глаз от её разбитой губы и красных полос на щеке. Там почти угадывается отпечаток пальцев того, кто её ударил.

Ожог от пощечины.

Кровь во мне закипает мгновенно.

Я дергаюсь, из последних сил сдерживая гнев, чтобы не сорваться на неё — за то, что не позвонила, не дала мне прикончить этого сукиного сына на месте.