Снаружи доносится еще больше шума, а я стараюсь даже не шевелиться, пока солдаты бегают по коридорам в поисках того, кто устроил погром. К счастью, тело матери полностью сгорело, и в ближайшее время они не поднимут тревогу из-за ее убийства. А учитывая ее близость к императору, это наверняка вызвало бы серьезный переполох.

Сердце учащенно бьется в груди, пока я стараюсь свыкнуться с тем фактом, что только что убила свою мать – своими собственными руками…

Сделав несколько медленных вдохов, я немного прихожу в себя и собираюсь двигаться дальше. У меня еще будет время обдумать случившееся, когда Амон окажется в безопасности.

Приоткрыв дверь, я оглядываюсь по сторонам и быстро закрываю ее, потому что по коридору идут двое солдат.

– Это девчонка с кухни, так что она в форме. Но будь начеку. Учитывая, что она устроила в том коридоре, ее не стоит недооценивать.

Я понимаю, что они считают меня подозреваемой. А значит, не смогу свободно передвигаться в такой одежде.

Поджав губы, я полностью распахиваю дверь, проскальзываю в узкий проход и прислушиваюсь к любым звукам. Если раньше я пряталась от солдат, то теперь мне нужно найти кого-то, кто приведет меня прямо к Амону.

Я брожу по коридорам еще какое-то время, пока мне наконец не выпадает шанс. Призвав лассо, я подтаскиваю к себе одного из солдат.

Пытки длятся на удивление недолго, поскольку он почти сразу рассказывает все, что мне нужно знать. Мой взгляд скользит по его форме, и я понимаю, что мне понадобится кое-что еще.

Я осторожно испепеляю солдата, стараясь не сжечь одежду, и натягиваю форму и шлем в надежде, что в таком виде меня не узнают.

Форма мне велика, но в темных коридорах меня не должны заметить.

По словам солдата, Амона содержат в подземелье, попасть в которое можно только через гарнизон в западном крыле дворца, так что именно туда я и направляюсь.

Все это время думаю лишь о нем и надеюсь найти его живым. Учитывая, как моя мать отзывалась о нем, я не сомневаюсь: все, кто затаил на него злобу или завидовал его высокому положению, захотят заставить его страдать.

И тот факт, что казнь назначена на завтра, лишь подтверждает, насколько сильно они боятся не сдержать его или его соратников.

Вскоре я добираюсь до гарнизона, который, к счастью, оказывается почти пуст. Все так заняты своими делами, что даже не замечают, как я спускаюсь в темницу.

Туннель спускается в узкий длинный коридор, и я замечаю впереди свет факелов, закрепленных на стенах.

Я медленно прохожу внутрь, и моему взору открываются бесконечные ряды камер, каждая из которых заполнена узниками.

Взяв один из факелов, я направляю свет на каждую клетку в поисках Амона. И увиденное приводит меня в ужас. Здесь нет никого, кто остался бы целым. Некоторым ампутировали конечности и бросили гнить – в них едва теплится жизнь. Другие уже мертвы: кто-то испустил дух совсем недавно, а чьи-то тела почти разложились.

Я прикрываю нос рукавом, пытаясь спастись от смрада смерти и экскрементов, который плотным облаком висит в воздухе.

И я также замечаю, что большинство заключенных объединяет одна общая черта. Все они не люди.

Империя действительно преследует тех, кто не вписывается в установленные ею рамки.

Я иду по темнице вот уже несколько минут, и мне начинает казаться, что она бесконечна. Здесь так много боли и страданий, что мое сердце невольно сжимается от той беспредельной скорби, которой буквально пропитана здешняя атмосфера.

Но чем дальше я захожу, тем сильнее недоумеваю. Потому что Амона нигде нет.

Где же он?

Я не нахожу его ни в одной камере, и страх, что с ним что-то случилось, едва не парализует меня.

Только когда добираюсь до конца прохода, я понимаю, почему он был не в камере.

Ряды клеток сменяются широким пространством, заставленным бесчисленным множеством пыточных приспособлений. Все они грязные и покрыты запекшейся кровью, а к некоторым из них все еще привязаны люди – едва живые.

И среди них… мой Амон.

Взгляд первым делом выхватывает его белоснежные волосы. Зная, что это может быть только он, я бросаюсь вперед и подношу факел поближе, чтобы осмотреть его.

– Амон? – шепчу я.

Он стонет от боли и медленно поднимает голову. И тогда я понимаю, каким мучениям он подвергся.

При виде его состояния я вскрикиваю от ужаса и прикрываю рот ладонью; слезы текут по моим щекам при мысли о боли, которую ему пришлось вынести.

У него вырваны оба глаза, и на их месте зияют лишь пустые глазницы. По лицу все еще струится кровь.

Но не это самое худшее.

Его грудная клетка вскрыта, ребра перерезаны так, чтобы обнажить внутренние органы, а кишки вывернуты наружу и свисают до самой земли.

– Села… – едва слышно выдавливает он и двигает головой, словно полагаясь на слух там, где глаза теперь бессильны. – Это иллюзия? – шепчет он срывающимся голосом, а затем, стиснув зубы, добавляет: – Так вот как ты решила пытать меня на этот раз, Элора?

И тут до меня доходит, что он обращается к моей матери.