Я качаю головой, и у него на лице появляется дьявольская ухмылка.

– Хорошая девочка. Все новое ты попробуешь со мной, Дарси. Отныне и навсегда, понимаешь?

Я тяжело сглатываю от нахлынувшей волны удовольствия и неуверенно киваю. Но стоит ему ускорить движения, как запрокидываю голову назад, открываю рот и начинаю стонать, повторяя его имя как самую сладкую и мучительную мелодию, снова и снова.

Удовольствие внутри меня продолжает расти, когда он снова припадает ртом к промежности, упоительно долго вылизывая меня, прежде чем обхватить губами бутон и сильно пососать его.

Он ведет ладонью ниже и нащупывает вход.

Вскоре он задает мерный темп, жадно лаская меня языком и одновременно двигая пальцем внутрь и наружу.

В голове становится совершенно пусто в ту же секунду, как каждый мускул в теле внезапно напрягается.

– Калеб… – выдыхаю я, когда оргазм обрушивается на меня, вознося на вершину блаженства, прежде чем, к сожалению, вернуть обратно на землю.

– Я здесь, – шепчет он, продолжая ласкать меня с такой жадностью, будто хочет поглотить целиком. – Я весь твой, Дарси, и никогда тебя не отпущу.

Он широким мазком проводит по лону, собирая в рот каждую каплю моего наслаждения и впитывая всю мою суть.

– Еще раз, – шепчет он. – Подари мне еще раз оргазм.

Я уже собираюсь сказать ему, что, вероятно, не смогу этого сделать, но Калеб вводит в меня еще один палец, медленно растягивая стенки. Когда он начинает двигать обоими пальцами, я ловлю себя на том, что громко кричу от удовольствия.

Закрыв глаза, вцепляюсь ему в волосы и выгибаюсь навстречу новым ощущениям. И он дарит мне их.

Боже, у него и правда получается.

– Проклятье, родная, ты такая горячая. Чертовски горячая. Кончи для меня, – требует он, ускоряя ритм. – Давай же, кончи мне на язык, Дарси. Отдайся мне, сладкая. Я хочу попробовать твою кровь, твое наслаждение – все, что делает тебя тобой.

В этот момент я перестаю контролировать свое тело, лишь отчаянно мечусь по подушке и сильнее вцепляюсь ему в волосы, пока меня не накрывает очередная волна удовольствия.

– Вот и все, родная. Отдай мне всю себя. Всю. Себя, – приказывает Калеб, и я подчиняюсь.

О да, я подчиняюсь.

Ощущения настолько сильны, что у меня сводит судорогой пальцы ног. Я с силой упираюсь пятками в матрас, дугой выгибаясь над кроватью и крепко сжимая его бедрами, не давая ему пошевелиться.

Наслаждение пульсирует в каждой клеточке тела.

И все благодаря ему.

Этому великолепному, самоотверженному мужчине передо мной.

Тело наполняется приятной истомой и расслабляется, глаза закрываются, а сознание медленно покидает меня. Сон овладевает мной, но сквозь туманную дымку чувствую, что он еще долго ласкает меня, испивая мою суть так, словно то, что скрыто у меня между ног, – самая сладчайшая амброзия.

Только когда по-настоящему насыщается, он поднимается, заключает меня в объятия и позволяет устроиться у него на груди как на подушке.

Той ночью, несмотря на душевную боль и разочарование, я спала лучше, чем когда-либо за свою жизнь. И я знаю почему.

Из-за него.

Иногда одни двери закрываются, только чтобы открылись другие. Путешествия заканчиваются, порождая начало для новых.

И Калеб Хейл – новая страница моей жизни.

Январь 1791 г., Лондон, Великобритания

– Что ты узнала? Когда мы уезжаем из города? – спрашиваю я, когда Мэри наконец возвращается. Я велела ей разузнать все у прислуги. Уверена, кто-нибудь из них слышал, когда мама собирается отбыть обратно в Хавершем.

Мэри медленно качает головой.

– Ваша мать не планирует уезжать в ближайшее время, миледи, – со вздохом отвечает она.

– Но…

Я опускаю плечи в знак поражения и откидываюсь на спинку стула, уставившись в стену пустым, неподвижным взглядом.

– Возможно, вам стоит поговорить с ней… – любезно предлагает она.

– Нет. Спасибо, Мэри. На этом все. – Я слегка киваю ей.

Она все понимает и покидает комнаты, закрывая за собой дверь и оставляя меня в одиночестве.

Наедине с моими страданиями.

За те два месяца, прошедшие после нападения Амона на поместье Беркли, все погрузилось в хаос. К счастью, он спас Эмму и остальных невинных, находившихся в доме. Однако это не принесло утешения семье Беркли, которая до сих пор оплакивает смерть своего единственного сына.

Эмма, погрузившись в свое горе, вскоре перестала со мной общаться. Не то чтобы я ее винила. Она не знает всего, что случилось в ту ночь, как и истинную причину пожара. Она думает, что я проснулась от запаха дыма и каким-то образом вынесла ее.