Я погружаю свой член в рот Брии и сразу же кончаю в заднюю часть ее горла. Она давится, и я чувствую, как она сглатывает, приспосабливаясь к вторжению, прежде чем я улавливаю ритм. Слюна и слезы текут по ее лицу, и я хватаюсь за спинку дивана рукой, моя голова наклонена, чтобы смотреть, как я трахаю ее рот, каждый толчок становится более диким, пока я не обнажаюсь до глубины души, как она и хотела. Она одобрительно хмыкает, посылая ударную волну вибрации по моему члену, которая доходит прямо до яиц. Они сжимаются, и я засовываю свой член так далеко, как она может меня принять, изливаясь в горячее, влажное тепло горла Брии. Она проглатывает все это со стоном, как будто это лучшее, что она когда-либо пробовала, и когда я заканчиваю и опустошаюсь, я вырываюсь, чувствуя, как она сильно сосет. Дьявольский блеск в ее глазах виднеется сквозь мокрые ресницы.

— Лучше, чем блинчики, — говорит Бриа, прикусывая нижнюю губу.

Боже, я хочу сказать ей, что чувствую. Откидываюсь назад и смотрю на нее, на распухшие губы, покрытую прожилками кожу и растрепанные волосы, все еще зажатые в кулаке. Мое сердце колотится от мучительной потребности признаться, как будто я совершил ужасный грех, который больше не могу скрывать. Мне просто невыносима мысль о том, что я могу ее отпугнуть.

— Ты моя, Бриа Брукс, — вместо этого говорю я, наклоняясь лицом ближе к ее губам. — Скажи мне, что ты моя.

Но она этого не делает. Она отпускает нижнюю губу, и ее глаза отрываются от моего пристального взгляда, опускаются к моему рту, поднимаются по изгибу моей щеки и обратно.

— Зачем?

Она не знает, что это такое, — напоминаю я себе, бросая спасательный плот своему тонущему сердцу.

— Потому что я не делюсь. Я хочу, чтобы ты принадлежала мне, — мои слова лишь царапают поверхность того, что я на самом деле чувствую. Ты везде, во всем. Мне не нужен никто другой. Мне невыносима мысль о том, что другой мужчина прикоснется к тебе. Я хочу знать, чувствуешь ли ты что-нибудь похожее.

Я влюбляюсь в тебя.

— Ты недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы хотеть этого, Илай, — шепчет она, как будто может прочитать мои мысли по глазам. — Ты видишь только то, что хочешь видеть.

Ее прагматизм не должен задевать, но он задевает, хотя я знаю, что она права. Мы едва знаем друг друга. Все, что я чувствую, сметается цунами похоти. И все же, я знаю, что не могу остановить то, что уже начал чувствовать. Осознание того, что Бриа уникальна и ни с чем не сравнима, является инстинктивным. Я знаю, что никогда не встречу другую женщину, подобную Брие Брукс, и уже сгораю от желания прижаться к ней.

Пальцы Брии касаются моей щеки с неуверенной мягкостью, как будто она никогда раньше не прикасалась ко мне и не уверена, стоит ли.

— Но я могу обещать тебе, что больше никого нет. Я здесь.

Я киваю и крепко целую ее, пробуя нас обоих на вкус у нее на языке. Проходит долгое мгновение, прежде чем я отпускаю ее, и не раньше, чем оставляю поцелуй на едва заметных веснушках, покрывающих ее нос.

— Давай, Панкейк. Найдем тебе что-нибудь съедобное.

Бриа фыркает испуганным смехом.

— Панкейк? Боже милостивый, нет.

— Ты меня слышала.

Я протягиваю ей руку, и она берет ее. Когда я поднимаю ее на ноги, то заключаю ее в свои объятия, вдыхая тонкий аромат ее волос. Сначала ее мышцы напряжены, как будто она не совсем уверена, что делать. И черт возьми, это горит в моем сердце, как огненный клинок. Что такого произошло в ее жизни, что объятия стали для нее чем-то чуждым после всего, что мы пережили вместе? Почему нежная близость — это слишком тяжело для нее?

Я сжимаю ее, и она немного расслабляется, а затем отпускаю ее настолько, чтобы взять за руку.

— Присаживайся на кухне. Я принесу тебе свежего кофе и найду рубашку. Яичницу будешь?

Рука Брии сжимает мою чуть крепче.

— Да, можно. Спасибо тебе.

Бриа натягивает джинсы, а я направляюсь в свою спальню за белой рубашкой, которая, я знаю, будет смотреться на ней невероятно сексуально, даже если она будет в ней плавать. Она надевает ее, пока я доливаю ей в остывший кофе еще немного, и садится за кухонный стол, наблюдая, как я кладу ломтики хлеба в тостер и готовлю яичницу.

— Non es ad astra mollis e terris via, — говорит Бриа, читая надпись, вытатуированную у меня на спине черными чернилами. — Нет простого пути от земли к звездам.

Я смотрю на нее через плечо с горько-сладкой улыбкой.

— Почему я не удивлен, что ты знаешь латынь?

— Я же говорила. Мое образование у Самуэля было тщательным, — отвечает она, пожимая плечами. — Что это значит для тебя?

Я возвращаюсь к сковороде и разбиваю яйцо о край.