– Ты говоришь, что больше так не можешь. Что ты слишком ревнуешь. Отлично, я тоже. Я хочу, чтобы ты была только моя, – кадык на его шее ходил вверх и вниз. – С тех пор, как ты вернулась домой, я уже чуть ума не лишился, на фиг. Я хочу каждое утро просыпаться рядом с тобой. Я не могу больше ждать. Возвращайся.

Каждый квадратный сантиметр моего тела отчаянно защипало от радости, которую я пыталась скрыть, но которая выплескивалась из моих пор. Даже глаза щипало от слез, которые набежали, затеняя зрение. Без единого слова я сунула руку в сумку и, прикусив нижнюю губу, вручила Гансу красный конверт, который он только что подобрал.

– Что это? – спросил он, любуясь каллиграфически выписанным собственным именем. Когда я не ответила, он оторвал край и вытащил самодельную открытку со словами «С днем рождения», написанными тем же шрифтом. – Но мой день рождения был месяц назад, – сказал Ганс, морща брови. – Почему ты… – он открыл открытку, и его голос замер.

Я смотрела, как на его лице сменяют друг друга миллион различных эмоций, по мере того как он листает ее содержимое – брошюру Деревни Холостяков в центре города, стопку сотенных купюр, достаточную для того, чтобы внести залог за однокомнатную квартиру, и, наконец, дурацкий стих, который я написала еще до того, как «Фантомная Конечность» вышла в радиоэфир. До того как я убедила себя, что рок-звезде не нужна живущая с ним подружка. До того, как я сделала шаг назад.

Я скучаю, когда тебя нет,

Но твои уважаю дела.

Я скучаю, когда рядом ты,

А я все равно сплю одна.

Я скучаю, когда вместе мы,

Но на два шага ты отошел.

Я скучала семнадцать все лет,

Пока ты вдруг меня не нашел.

Я хочу быть с тобой по утрам,

Когда ты открываешь глаза.

Но и будние я вечера

Ни за что не хочу пропускать.

Когда я просыпаюсь с тобой,

То я знаю, что все хорошо.

И теперь, когда я подросла,

Хочешь ты быть со мной навсегда?

Добежав глазами до самого низа страницы, Ганс приподнял проколотую бровь, а уголки его губ поднялись и изогнулись, отчего на небритых щеках появились две прелестные ямочки.

– Что все это значит? – тихо спросил он, поднимая свои подведенные голубые глаза навстречу моим.

– Это значит «да».

Взяв меня за руку и ласково водя большим пальцем по моей ладони, Ганс пошел провожать меня до машины. Я оставила ее примерно за километр, но мне бы хотелось, чтобы это было еще дальше. Я хотела, чтобы эта прогулка не кончалась.

Влажный воздух окутывал нас, как теплое, толстое одеяло. Все клеточки моего тела пели в унисон с цикадами. Все молекулы плясали в свете уличных фонарей. А мое сердце трепетало с каждым взмахом длинных черных ресниц Ганса, когда я ловила на себе его улыбающийся взгляд.

Или, вернее сказать, длинных черных ресниц ГДЧ. Я не могла поверить, что мой милый Ганс и этот высокий, классный, татуированный, крутой мужик, которого я только что видела на сцене перед тысячами зрителей, – один и тот же человек. Он мог уйти оттуда с любой девушкой, какую бы ни выбрал, но он побежал за мной и умолял меня остаться, стоя на коленях на битом стекле.

Когда перед нами завиднелись задние фары моего ржавого черного «мустанга» и я уже начала оплакивать конец нашего вечернего променада, я внезапно почувствовала, что меня тащат с тротуара в чей-то двор.

– Гляди, – прошептал Ганс, ведя меня вглубь чьего-то участка возле прекрасно отремонтированного довоенного здания.

Я попыталась вернуть своего увлекающегося бойфренда обратно на улицу, но тут увидела, в какой неземной волшебный мир он меня затащил. Двор этого особняка был обвешан, замотан и обклеен тысячами тысяч белых рождественских гирлянд – в середине июля.

Тут, очевидно, недавно проходила вечеринка или свадьба, какое-то большое празднество, но сейчас не было видно никаких следов жизни. Двор как бы спускался с горы к бассейну, вода в котором была гладкой, как стекло. В ней отражались мигающие лампочки, которые были намотаны и свисали с каждой ветки каждого дерева, насколько хватало взгляда. Терраса на первом этаже этого недавно отремонтированного трехэтажного дома в стиле plantation была покрыта деревом, и на ней была оборудована летняя открытая кухня с каменным очагом. Все это освещалось рассеянным светом, льющимся из бумажных абажуров над головой. Все окна в доме были темными. Единственное шевеление исходило от вращающихся на патио потолочных вентиляторов.