– Ну да, – говорил Ганс, хмуря брови и кусая ноготь на большом пальце. – Странно, да? Не знаю, почему я не смотрел те же мультики. Может, потому, что мне было страшно? Ну знаешь, типа, может, мой мозг как-то думал, что мне страшно из-за кино, а не потому, что папа там, внизу, крушит кулаками стены.

У меня заныло сердце при мысли о том, как напуганный малыш с большими глазами и спутанной копной волос прячется в своей комнате, заменяя один кошмар другим. Это было так нечестно. Ганс был добрейшим, самым любящим существом, какое я знала. Он заслуживал того, чтобы ему каждый вечер подтыкали одеяло и читали сказку. Он заслуживал объятий и утешений, типа – все эти монстры ненастоящие. А вместо этого он искал у монстров утешения.

Моя жалость, вскипев, перешла в ярость. Мысли заметались. Я представила, как крушу и ломаю все драгоценное дерьмо в их роскошном доме. Картины в рамах. Фарфоровые вазы. Тонкий фарфор на накрытом по всем правилам сервировки столе в столовой, который никто никогда в жизни не использовал. Я вообразила, как выхватываю телефон у Ганса из кармана, звоню им и говорю, что они дерьмо и не заслуживают такого сына.

«Стоп, Биби. Остановись. Кивай своей чертовой головой и анализируй чувства этого человека».

– Ничего странного, – сказала я, глотая свою ярость и ласково кладя руку на новые усы Белы Лугоши. – Я думаю, это как раз очень даже имеет смысл.

Одна из ямочек Ганса стала глубже, но он все еще не улыбался.

– И это сработало. После того как я пересмотрел все страшилки, которые только мог найти, я в какой-то день понял, что больше не боюсь. Мне было только двенадцать, но я уже был ростом почти с отца. Так что, вместо того чтобы прятаться в своей комнате, я решил, что наконец спущусь к ним и прекращу все это.

Сглотнув, Ганс уставился куда-то вдаль.

– Я спустился и увидел, как отец бьет маму по лицу. Я никогда раньше не видел, чтобы он ее бил, и… – он поглядел на меня. – Биби, она же крошечная. В ней и полутора метров нет. А отец – чертов злобный огромный немец. Не знаю. Во мне… что-то взорвалось. Я прыгнул на него, и мы начали буквально драться там, на полу, и чуть не поубивали друг друга, пока не приехала полиция и нас не растащили.

– О, господи, м-м-милый. Мне так ж-жаль, – я даже не заметила, что начала стучать зубами.

Ганс обхватил меня за плечи и свободной рукой выкатил тележку из мясного холодильника.

– Нет, ничего. Для мамы это стало последней каплей. Она дала ему провести ночь в каталажке и сказала, что он не сможет вернуться домой, пока не прекратит пить. Он все равно козел, и они с мамой часто ругаются, но все равно все стало гораздо лучше, чем было.

– Так вот почему ты сделал эти тату?

– Ага, – сказал Ганс, останавливаясь, чтобы взять пару десятков коричных «хрустиков» с полки с хлопьями. – У меня всегда была повышенная тревожность. В школе я вечно все забывал и путал, потому что у меня СДВГ, а потом я боялся, что сделает отец, когда узнает про мои отметки. Я даже риталин не мог принимать, потому что от него тревожность только увеличивалась. Единственное, что помогло мне справиться со страхами, когда я был маленьким, это кино, так что, как только мне исполнилось восемнадцать, я пошел в тату-салон «Терминус» и начал делать это тату, – он улыбнулся и поглядел на свою руку, – чтобы эти ребята всегда были со мной, куда бы я ни пошел… Может, это звучит безумно, но это, типа, меня исцелило. У меня уже больше года не было панических атак.

Я хотела кивнуть, подытожить и оценить, но не смогла. Я, на хрен, даже дышать не могла. Это у меня вот-вот могла начаться паническая атака, и все из-за трех простых слов.

Тату-салон «Терминус».

На меня обрушился поток воспоминаний. И все – про Рыцаря. Все – про боль. Его тату-кресло, где он трахал меня, делал мне пирсинг и тату, поил меня, спал со мной. Как оно выглядело, опрокинутое, с выдранной начинкой, когда Рыцарь изрезал его в клочья своим выкидным ножом в припадке посттравматического психоза. Пожарная лестница, на которой Рыцарь признался мне в любви – и с которой столкнул меня несколько месяцев спустя. Обои в туалете, разрисованные сисястыми голыми дьяволицами, из-за которых я вечно чувствовала себя неполноценной, пока писала или блевала, выпив лишнего на пустой желудок.

– Стоп, – я щелкнула пальцами и поморгала.

Ганс замер возле тележки и уставился на меня, держа в руке коробку кексов.

– Малыш, ты в порядке?

Я повернулась к нему, тяжело дыша и прислушиваясь к стуку пульса у себя в ушах. Я хотела рассказать Гансу, что со мной. Что я знаю, как это – любить того, кто нездоров и агрессивен. Кого-то, кто никогда не сможет стать таким, как ты хочешь, даже в свой самый лучший день. Но я не могла найти слов.

Ганс бросил коробку в тележку и, наклонившись, заглянул мне в глаза. Между бровями у него появилась глубокая складка, серо-голубые глаза всматривались в меня.

– Детка, поговори со мной.