— Мне так жарко, — выдохнула она, стягивая толстовку через голову.

Я заворожённо скользнул взглядом вдоль наших тел и увидел, как упругая, округлая грудь вот-вот вырвется из чёрного кружевного бюстгальтера. Как её бёдра двигаются о мой твёрдый член. Как она выгибается и тихо стонет.

Чёрт возьми.

Я умел лишать жизни голыми руками, но ничто и никогда не давало мне такого чувства силы, как осознание того, что я способен заставить Дарби Коллинз издавать этот чёртов звук.

Когда её губы снова накрыли мои, я сместился так, чтобы она тёрлась уже не о моё бедро. А об меня. Тонкая ткань её легинсов была горячей, её желание — очевидным и сводящим с ума. Я обхватил её затылок, прижимая к себе, пока её всхлипы не превратились в тихую мольбу.

И когда она наконец кончила, сжимая пальцы у меня на голове, я пожирал её крики, глотал их, пил, как отчаянный, изголодавшийся человек. Дарби цеплялась за меня, извиваясь от удовольствия, а мой член болезненно напрягался в джинсах, пока одно хриплое, нуждающееся слово не толкнуло меня за грань.

— Келлен.

Сжав её ещё крепче, я уткнулся лицом в её волосы, когда, прилив экстаза и эмоций накрыл меня с головой, сотрясая тело и сметая всё, чем я был и кем когда-либо являлся до этого мгновения.

Я больше не был ни человеком, ни дьяволом — да я даже не дышал. Я просто принадлежал ей. Разумом, телом и проклятой чёрной душой.

Глава 17

Дарби

Я знала, что его нет рядом, ещё до того, как открыла глаза. Я не понимала, в каком городе нахожусь, в каком месте и даже какой сегодня день, но знала: где бы я ни была, Келлена не было рядом. Я чувствовала это каждой клеточкой.

Я перекатилась на бок и огляделась, давая затуманенному разуму время проснуться и снова начать функционировать. Последнее, что я помнила, как засыпала в объятиях Келлена на полу гостиной, а дальше… пустота. Я никогда в жизни не спала так крепко. Потянувшись и простонав, я почувствовала, как мышцы приятно покалывает, а отголоски какого-то восхитительного сна ускользают, оставаясь вне досягаемости.

Я поняла, что лежу на кровати, а тонкие полоски света, льющиеся по краям штор, освещают ровно столько, чтобы я узнала, где нахожусь. Видимо, ночью Келлен отнёс меня наверх и уложили в постель.

Сев, я стряхнула остатки сна и прислушалась. Потом провела рукой по той стороне простыни, где он должен был спать. Было холодно.

Страх сжал меня, как кулак, выдернув из постели и потащив к окну.

Отодвинув край шторы всего на дюйм, я выглянула наружу. Зимнее серое небо заслоняло восходящее солнце и приглушало и без того выцветшие краски ржавых грузовых контейнеров в порту. Но вода в гавани всё равно искрилась. Точно так же, как серебристая краска на Форде «Фиеста», припаркованном вниз по улице.

Я выдохнула с облегчением.

Оставив штору приоткрытой, чтобы в комнату попадал свет, я достала из чемодана чистую толстовку и джинсы, но перед тем, как их надеть, мне определённо нужно было принять душ. Воспоминания о прошедшей ночи нахлынули разом — о наших скользких от пота телах, прижатых друг к другу; об отчаянной, извивающейся потребности; о тепле, разлившемся по моему животу и груди, когда Келлен наконец позволил себе расслабиться.

То же самое покалывающее тепло снова разошлось по коже, пока другое воспоминание не вытеснило его: испуганное выражение лица Келлена, когда он впервые лёг у огня. Паралич. Удушье. Это было похоже на взгляд в зеркало. Я знала, что отец Генри издевался над Келленом — я видела это собственными глазами, но до того момента даже не представляла, насколько всё было плохо.

Перед глазами вспыхнул образ чёрных блестящих кудрей Келлена, раскиданных по залитому кровью чердачному полу, и у меня свело желудок. Какие ещё ужасы происходили в той комнате без окон? Что ещё Келлен вынес молча?

Мне было тринадцать, когда один из наркоманов, — приятель моего отца, — впервые пробрался в мою спальню посреди ночи. Чернила на свидетельстве о смерти мамы ещё не успели высохнуть, когда у меня отняли невинность. Теперь я знала, насколько становится страшно после того, как кто-то бросает взгляд на твоё тело, не говоря уже о прикосновении. У меня хотя бы было тринадцать лет воспоминаний, напоминавших о том, что такое настоящая ласка. Где-то в глубине души я знала, что не каждое прикосновение причиняет боль.

И я сомневалась, что у Келлена был подобный опыт.

Я медленно двинулась по коридору, настолько погружённая в собственные мысли, что не услышала шум воды, пока не открыла дверь ванной и не шагнула прямо в облако пара.

— Ой! Боже! Прости! — мой взгляд метнулся к душу в углу комнаты, и не буду отрицать, что была слегка разочарована, обнаружив запотевшую стеклянную дверь.

Мне следовало предоставить ему личное пространство, но после того, как я проснулась одна, потребность быть рядом с ним не позволила мне уйти.

— Эм, ты не против, если я быстренько почищу зубы?