Я не мог поверить в то, что слышу. Сердце билось так сильно, что всё тело содрогалось с каждым ритмом пульса. Я знал, Дарби должна была это ощутить, под своей головой, но она не реагировала. Просто смотрела в окно. Пусто. Отрешённо.

— Сначала она сопротивлялась, — прошептала Дарби, — но… им это нравилось. Нравилось держать её, затыкать рот, когда она кричала. А она ненавидела, когда её удерживали. Ненавидела так сильно, что в конце концов… научилась умирать.

Дарби на секунду встретилась со мной глазами, и в этом измученном взгляде виднелось чувство, знакомое мне слишком хорошо. Отчаяние. Страх. Стыд.

Чистая, неразбавленная ненависть захлестнула меня, требуя расплаты. Требуя выхода. Но я заставил себя дышать. Протянул руку, сжал её сплетенные пальцы и слушал, даже если это было пыткой.

— Каждый раз, когда в ее темницу входил очередной колдун, пропахший зельями, призрак девочки покидал её тело и улетал к луне. Там она смотрела вниз, на заколдованный лес за морем, и мечтала о принце фей, пока не становилось безопасно вернуться к жизни.

Дарби сжала мою руку в ответ — и это едва меня не убило. Все эти годы я думал, что она забыла меня, что нашла кого-то другого, обычного парня, который мог бы говорить, дать ей нормальную жизнь, а всё это время она…

Христос.

— А потом, однажды, — продолжила она, — пришёл красивый принц и увёл её из темницы. Он пообещал заботиться о ней, сделать её принцессой, но… он оказался всего лишь ещё одним колдуном, скрывающимся под маской.

Капитан Америка. Этот насильник, кусок дерьма.

— Ей приходилось становиться призраком так часто, что она почти забыла, каково это — быть живой. Но когда у девочки умер дедушка, она вместе со злым принцем пересекла море и вернулась в заколдованный лес. И там она поняла, что больше не может умирать. Её призрак оказался заперт внутри её тела. И потому в ту ночь, когда злой принц пришёл за ней, попытался причинить ей боль, она снова стала сопротивляться, как раньше. Она брыкалась, кричала и дралась так отчаянно, что принц фей услышал её крики и пришёл ей на помощь.

Она посмотрела на меня сквозь слёзы, с благодарной улыбкой на своём идеальном, усыпанном веснушками лице.

— Он спас её, — прошептала она. — Так же, как спас самого себя.

Не думая, без тени страха, я прижал её к себе.

Дарби судорожно выдохнула, уткнувшись лицом в пространство между моим плечом и шеей. Её тело прижалось к моему так, будто было создано именно для этого. Но в тот миг, когда её бедро упёрлось в выпуклость моих джинсов, я напрягся и сжал её сильнее. Вена на моей шее забилась под её щекой, но на этот раз Дарби не отстранилась.

И я этого не хотел.

Поцеловав меня в шею, точно так же, как делала это, когда мне было четырнадцать, Дарби прошептала:

— Всё хорошо. Мы можем просто так полежать. Я не буду к тебе прикасаться, обещаю.

И от этих тихих слов мне показалось, будто с груди сняли десять тонн. Я снова смог дышать. Мысли прояснились. Мышцы расслабились, когда я зарылся лицом в её волосы, а беззвучный всхлип застрял у меня в горле.

Мягкие, долгие поцелуи осыпали мою ключицу, шею, жёсткую линию челюсти, и, к моему удивлению, они не вызвали паники. Наоборот.

Опустив голову, я встретил глубокий зелёный взгляд Дарби и почувствовал лишь одно — потребность. Потребность защищать её, доставлять ей удовольствие, обладать ею, телом и душой. Томление, копившееся всю жизнь, хлынуло по венам жаркой волной, сжигая всю прежнюю ненависть.

Я опустил потемневший взгляд к её губам и увидел, как её влажный язык скользнул по их линии, смачивая в ответ на мой немой вопрос. В следующее мгновение мой язык повторил этот путь, пробуя её, прося впустить. И Дарби позволила. Наклонив голову, она раскрылась мне навстречу, приняла, и я почувствовал, как что-то внутри моей груди распахнулось в ответ.

Это было совсем не похоже ни на что, что я когда-либо испытывал. До этого поцелуи с Дарби были вершиной моей короткой, жалкой жизни, но даже тогда я не мог отдаться им полностью. Я всегда боялся сорваться, как это бывало прежде. Боялся, что одно неверное движение — и я оттолкну её… или, хуже того, причиню ей боль. Но с её обещанием не прикасаться ко мне я почувствовал свободу. Паника исчезла, оставив только удовольствие.

Мне казалось, Дарби тоже стала свободнее. Её бедро скользнуло между моих ног, ладонь поднялась к затылку, крепко удерживая меня. Будто мы были недостаточно близко. Она тихо застонала, пока я не спеша смаковал её — обводил языком опухшие губы, находил ритм. И когда нашёл, Дарби подстроилась под него, двигая бёдрами. Наш темп был медленным и мучительным, самой изысканной агонией, которую я когда-либо испытывал.

И при всём этом Дарби сдержала слово. Одна её рука была зажата между нами, другая царапала ногтями мой коротко остриженный затылок, и я чувствовал себя полностью в безопасности. Не от неё, от самого себя.

Вскоре наши языки, дыхание и тела начали двигаться всё быстрее и быстрее. Я почти видел искры за сомкнутыми веками, когда Дарби наконец оторвалась от моих губ.