Может быть, потому что, поглаживая его грубую, выточенную щёку, я представляла её такой, какой она была раньше — мягкой, как у херувима, скрытой за занавесом блестящих чёрных кудрей. Может быть, потому что я помнила, как она розовела каждый раз, когда он говорил со мной. Только со мной. А может, потому что я знала: по этой щеке, скорее всего, били больше раз, чем когда-либо целовали.

Приподнявшись на цыпочки, я закрыла глаза и прижалась губами к жёсткой, покрытой щетиной челюсти. И, как всегда, в тот же миг, когда мы соприкоснулись, по мне прокатилась лавина мурашек, оставив всё тело покрытым гусиной кожей.

Волшебство фей.

— Я хочу остаться здесь. С тобой, — прошептала я, опускаясь.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — хрипло сказал Келлен, не открывая глаз. Его хватка на моей челюсти ослабла. — Ты не знаешь, кто я такой.

Наклонив его голову вниз обеими руками, я дождалась, пока он откроет эти кристальные глаза, чтобы увидеть искренность, сияющую в моих, и только тогда сказала:

— Понимаю.

Келлен задержал дыхание, когда я потянулась к подолу его футболки.

— А теперь дай мне посмотреть, насколько всё плохо.

Я не знала, чего ожидала, но полдюжины зияющих отверстий в боку и в районе лопатки Келлена, каждое примерно в треть дюйма шириной и сочащееся кровью — точно не входили в мои ожидания.

Господи Иисусе.

Келлен наотрез отказался ехать в больницу, так что я полезла в чемодан и нашла пинцет и антисептик для рук, чтобы его простерилизовать.

Я уложила его на живот на кровать и встала рядом на колени, разложив на полотенце несколько мокрых мочалок, прямо как какой-нибудь медик времён Гражданской войны. Я должна была быть в панике, и я была, но солгала бы, если бы сказала, что не чувствовала ещё и лёгкого возбуждения. Впервые за очень, очень долгое время я не ощущала себя совершенно бесполезной.

— Мне кажется, сначала я должна предложить тебе выпить виски или что-то вроде того, — сказала я, обрабатывая первую рану.

Келлен поморщился.

— Я не пью.

— Правда? И тебя за это ещё не выгнали с острова?

Краешек улыбки тронул его губы, но тут же сменился стоном и гримасой, когда я вытащила из раны пинцетом для бровей маленькую, измазанную кровью серебристую дробь.

Как только всё закончилось, он с облегчением выдохнул.

— Если бы выгнали, я бы дальше Великобритании всё равно не уехал.

— Почему?

— Нет паспорта, — Келлен снова поморщился.

— Прости. — Я осторожнее промыла следующую рану.

— Я же говорил, меня не существует. По крайней мере, на бумаге. Я пытался найти своё свидетельство о рождении много лет назад, чтобы получить водительские права, но нигде нет записи о рождении Келлена Донована — ни в одном месте страны и ни в пределах года от того времени, когда, как мне кажется, я родился.

— Что значит кажется? Ты не знаешь точно?

Келлен стиснул зубы, пока я выискивала очередной осколок, застрявший в его теле, потом покачал головой.

— Я помню, что однажды на мой день рождения, когда я ещё жил с мамой, мне подарили торт. В нашей квартире было так темно и холодно, что я не хотел задувать свечи, поэтому думаю, что это было зима — может, январь или февраль. И мне, должно быть, исполнялось пять, потому что вскоре после этого она оставила меня у отца Генри, и я пошёл в школу.

Боже мой.

Я заставила себя улыбнуться, скрывая разбитое сердце, и наклонилась, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Это самая продолжительная история, что ты когда-либо мне рассказывал.

Смущённая улыбка осветила его тёмные черты… и вместе с тем окончательно решила мою судьбу. После такого я уже не могла уйти. Я была обречена провести остаток жизни, пытаясь заставить его улыбаться. Как можно чаще.

— Знаешь, сегодня вполне может быть твой день рождения, — задумчиво сказала я, запоминая его улыбающееся, небритое лицо. — Хотя, с другой стороны, надеюсь, что нет. Это был бы довольно дерьмовый способ провести день рождения.

Нервный смешок поднялся у меня в горле, когда я осознала, что, в который раз, меня никто не одёрнул за ругань.

— Не согласен, — взгляд Келлена удерживал меня, пока эта милая, застенчивая улыбка не стала чем-то куда более… горячим.

Я тут же вспыхнула и выпрямилась, отчаянно пытаясь вспомнить, что, чёрт возьми, делала до того, как увидела улыбку Келлена.

— Так… — я прочистила горло, промывая ещё одну рану. — Если у тебя нет свидетельства о рождении, значит, и права ты получить не мог.

— Ни прав. Ни паспорта. Ни кредиток. Ничего.

— Тогда как ты попал в армию, если о тебе нет никаких записей?

Мышцы на его спине напряглись от вопроса, и из нескольких ран снова проступила кровь.

Боже правый.

— Ты и правда не можешь об этом говорить, да?

Он покачал головой. От той мальчишеской улыбки, что была минуту назад, не осталось и следа.

— Ты хотя бы можешь сказать, те парни, которые стреляли в нас... Они всё ещё где-то там?

Келлен с глухим стоном зажмурился, когда я вытащила ещё один осколок. Потом он долго молчал.

В моем животе закрутился узел, когда я поняла, что на этот вопрос он тоже не ответит.

— Это для тебя… нормальное явление?

«Это и есть та жизнь, которая меня ждёт, если я останусь с тобой?» — подумала я.