– Я не знаю его имени.

Бишоп внимательно изучает мое лицо, и я начинаю паниковать. Знаю, что он может читать людей, он часто это делает, но не раз говорил о том, как ему трудно прочитать меня. Но даже это знание не дает мне полностью успокоиться, и я прочищаю горло, понимая, что должна рассказать ему хоть что-то – иначе он не отступит. Бишоп открывает рот, вероятно, собираясь уличить меня в очевидной лжи, но я его перебиваю.

– Он звал меня «Лебедь».

– Лебедь? – спрашивает Бишоп, обдумывая эти слова. – Хочешь сказать, он знал, что ты Серебряный лебедь?

Я пожимаю плечами.

– Честно говоря, я не знаю.

Бишоп встает и идет к двери. Сделав паузу, он оборачивается и бросает через плечо:

– Поспи.

Затем он уходит и оставляет меня наедине с моими мыслями. Дерьмо. Я сказала слишком много? Он понял, кто это? Конечно же, нет. Никто не знал, что Лукан меня так называл, кроме меня и Лукана… и…

Забудь.

Бишоп умен, слишком умен. Он улавливает то, что ускользает от обычных ушей и глаз.

Свесив ноги с кровати, я тянусь под нее, пока моя рука не находит привычную обложку из изношенной кожи. Вытащив ее, забираюсь на кровать и прислоняюсь к изголовью. Пролистав первые несколько страниц, я оказываюсь на месте, где остановилась в прошлый раз.

10.

Откровение

Et delicatis praetulissem, sicut truncum arboris fluitantem olor et Quasi argentum bullet sicut mortiferum.

Притягательно, как парящий лебедь, и смертоносно, как серебряная пуля.

– Я хочу знать почему, – спросила я, пытаясь заставить Хамфри признаться. Почему в их культе так важно, чтобы девочка не появлялась на свет?

– Я объяснял тебе, женщина. Ты узнаешь только то, что я тебе позволю. Ты никогда не сможешь этого понять, потому что ты женщина.

Сдерживая свои чувства, я села на один из стульев. Глядя на обжигающе горячее пламя, мечущееся в камине, я резко повернула к нему голову.

– Скажи мне.

Решив, что в этот раз я не сдамся, я встала со стула и подошла к нему.

– Я хочу знать. У меня есть право знать… моя…

Я замолчала, мое горло сдавливали подступившие рыдания.

Раз.

Два.

Три.

Я считала про себя, сдерживая рвущиеся наружу слезы.

Хамфри поднялся со стула и направился ко мне. Его выражение лица изменилось, все линии и морщины, покрывавшие его лицо, углубились, и именно тогда я поняла, что задела нерв. Я всегда так делала. Он занес руку и ударил меня по щеке, от пощечины мое лицо словно обдало огнем. Я рухнула на землю, чувствуя пульсирующую боль и глядя прямо на него.

Он опустился на колени рядом со мной.

– Теперь я тебе кое-что расскажу, но не потому, что ты спросила или, вернее, потребовала, а потому, что так хочу я. Поняла?

Я кивнула, потому что, если я хотела снова увидеть солнце или своего сына – у меня не было выбора.

Он медленно приближался ко мне, его дыхание щекотало мне мочку уха. Я вздрогнула от отвращения, но скрыла это, прекрасно понимая, что если он поймет, что вызывает у меня неприязнь, то это повлечет за собой еще одно избиение.

– Потому что женщинам нельзя доверять. Потому что женщины легко ведутся на славу и деньги. То количество силы, которое может получить Серебряный лебедь, было бы безграничным, потому что эта штука между твоих ног – слабость. Болевая точка. Это манит и отвлекает.

– Значит, ты делаешь это, потому что у нее будет слишком много власти?

– А-а, – ухмыльнулся Хамфри, – она поняла. Да, она также была бы слишком привлекательна для других Королей. Слишком, слишком привлекательна. Это невозможно, и поэтому у нас никогда не может быть Серебряного лебедя. Притягательна, как мирный лебедь, плывущий по воде, и смертоносна, как серебряная пуля.

– Что, если через несколько поколений кто-нибудь сумеет выжить? – спросила я, искренне беспокоясь о будущих Лебедях, так как велика вероятность, что их будет много. Но выживет ли кто-нибудь – это уже другая история. Я очень надеюсь, что кто-то из этого культа однажды проявит сострадание и спасет ее.

– Тогда она вырастет, мечтая лишь о том, чтобы она никогда не появлялась на свет.

– Ты угадал, ублюдок, – бормочу я, закрывая книгу и засовывая ее обратно под кровать. Иногда мне определенно хотелось никогда не появляться на свет, но что именно он имел в виду? Почему он был так уверен, что если кто-то из них останется в живых, то они пожалеют? Я могла бы сказать, что дело только в Хамфри и его мерзком характере, но что-то в его уверенности меня отталкивает. Моя голова раскалывается, напоминая о непростой ночи, и я соскальзываю с кровати, через силу таща свою непомерно уставшую задницу в ванную.