— О да, — передразнивает меня сестра. — Очень милая молодая женщина. Она много интересного о тебе рассказала. Кстати, Карла не замужем и давно рвется на Большую землю.

— Завязывай, Ари, сводница из тебя никакая, — отмахнувшись, я мягко обнимаю сестру за плечи и привлекаю к себе. — Мне никто не нужен, кроме моей семьи, — понизив голос, искренне признаюсь я. — И никогда больше не полюблю, а Карле от меня нужно именно это. Чувства, привязанность, любовь. В моем сердце есть место только для одной женщины и других там не будет. Не хочу кого-то делать несчастным только ради того, чтобы не спать в пустой постели.

— Не прибедняйся, Эрик, не так уж и пуста твоя постель, — тихо смеется Ари. — Слишком много желающих запрыгнуть в нее хотя бы на одну ночь, чтобы задумываться о чем-то серьёзном. Уж мне-то ты можешь сказать правду. Я все понимаю…

— Разумеется, я не монах, но надеюсь, ты не следуешь моему примеру, — строгим тоном бросаю я, мгновенно включив старшего брата.

— Скажем так: я более разборчива, — ухмыляется Ари. — А если честно… — сдавленно добавляет она, спрятав лицо на моем плече. — Кажется, я такой же однолюб, как и ты. Это ведь неплохо? Да?

— И вероятно, тоже передалось нам на генетическом уровне, — с горечью отвечаю я, ласково поглаживая сестру по спине.

— Но нашим родителям повезло больше. У них было много лет, чтобы любить друг друга…

— Для меня каждый день, проведённый с Илой, бесценен. Понимаю, что это невозможно, но я до сих пор чувствую, что она рядом… Мысленно разговариваю с ней, слышу ее голос, тихий смех…

— Я тоже, — шумно выдохнув, кивает Ариадна. — Я тоже, Эрик. И порой это сводит с ума.

Я крепче обнимаю сестру, глядя на редеющую толпу и постепенно затухающие факелы. Запах свежих цветов и приближающейся весны становится гуще. Скоро забрезжит рассвет… Еще один День Пламени Памяти подошел к концу. Пятый, с момента освобождения от чудовищной дани, которую анклавы платили Аристею. Время не лечит раны, оно лишь покрывает их тонкой коркой, а под ней всегда остаётся боль. Живая и острая, словно все случилось только вчера.

С каждым годом я всё отчётливее вижу смысл произошедшего, каждое решение и каждую ошибку.

Аристей, детище человеческого стремления к власти и бессмертию, пал жертвой человеческого стремления к свободе.

Мой отец, убедив себя в том, что будущее возможно только при установлении тотального контроля над волей людей, без колебаний отдал свою жизнь во имя освобождения человечества от гнета безумного монстра.

Харпер, рождённый чудовищем, совершил самый человечный поступок, пожертвовав собой ради любимой женщины.

Ариадна, лишённая детства и юности, сохранила самое важное человеческое качество — сострадание, и дала надежду миллионам.

А я, познав горькую цену потерь, обрёл истинный смысл жизни в справедливости и созидании.

Пока мы помним тех, кто пал в битве за это будущее, пока в наших сердцах живут любовь, сострадание и стремление к свободе, человечество никогда больше не допустит повторения кошмаров прошлого.

Память о жертвах — наша совесть, свобода — наша сила, а любовь — наш главный ориентир в мире, который мы строим для своих детей и потомков.

Ариадна

Еще год спустя. Камчатка, закрытая зона радиационного заражения

— Уходим, Дерби. У нас всё чисто. Заканчивайте свой маршрут и возвращайтесь к месту сбора, — раздаётся в наушнике сухой и уверенный голос Эванса.

Стерев с защитного стекла шлема пыль и копоть, я жестом подзываю Кассандру, которая внимательно осматривает последний зачищенный нами проход. Она пожимает плечами, слегка кивая в сторону Дилана, чья фигура мелькает в глубине заваленной каменными обломками пещеры. Наступив тяжёлой подошвой ботинка на размозжённый череп убитого мутанта, Пирс выпускает короткую очередь в того, кто ещё подаёт признаки жизни, и, развернувшись, направляется обратно к нам. Чёрт, я готова поклясться, что в эти моменты Дилан испытывает почти нездоровое удовлетворение. И я его в этом не виню, потому что сама чувствую примерно то же самое. С каждой новой вылазкой в закрытую зону этот мир становится чище, безопаснее и свободнее хотя бы на десяток монстров.

— Дилан, ты уверен, что эти двое были последними? — громко спрашивает Кэс, напряженно всматриваясь в густую темноту за спиной Пирса. Света встроенных в шлемы фонарей не хватает, чтобы рассеять ползущую из глубины тьму. Под ногами хрустит щебень и мелкие камни, которые сыплются с потолка. Каждый раз мы рискуем быть погребёнными под каменной лавиной, но когда нас это останавливало?

— Да, там тупик, — спокойно отвечает Пирс, меняя магазин автомата. — Знаешь, мутанты в последнее время какие-то вялые, — задумчиво добавляет он. — Прячутся как жалкие крысы. Даже как-то скучно.