Катехизис учил нас, что сражаться с внутренней тьмой бессмысленно. Рано или поздно она всё равно найдёт щель и выйдет наружу. Куда разумнее — договориться с ней, направить в нужное русло, заставить служить. То же самое со светом. Я еще не видел ни одного человека, чья рана пропускала бы благочестивое сияние. А те, кто убеждал себя и других, что через боль им удалось достигнуть совершенства — смердели лицемерием особенно сильно, источая лживую трупную вонь. Три из них гниют в земле, пожираемые червями, а четвертая совсем скоро присоединится к своим подругам.

Вот он их новый путь. Пепел к пеплу. Красивая формула для тех, кто хочет верить в перерождение. Феникс, восстающий из пепла, — сказка для наивных идиотов, всё ещё цепляющихся за идею искупления. Но я никогда не верил в чудеса.

В раннем детстве другие дети писали записки зубной фее и прятали под подушку, я воровал иглы в морге, где до глубокой старости трудилась моя добрейшая в мире бабушка. Родителям из-за плотного графика часто было не до меня, а бабуля не видела ничего предосудительного в том, чтобы брать меня с собой.

Она работала специалистом по подготовке тел в похоронном бюро. Проверяла документы и опись личных вещей, проводила санитарную обработку, фиксировала веки и челюсти, устраняла видимые повреждения и выполняла прочие косметические процедуры, чтобы тела оставались узнаваемыми и процесс прощания проходил без лишних моральных травм для родственников.

Большую часть времени я находился в подсобной комнатушке, рисовал или разукрашивал картинки, но, когда бабушка уходила в приёмную или за документами, тайком заглядывал в подготовительную. Покойники меня не пугали, скорее вызывали любопытство. Я видел в них не людей, а восковые манекены. Иногда настолько изуродованные, что любой другой ребенок убежал бы в ужасе, а я задумывался о том, что сделало их такими. Их неподвижность давала мне власть, ощущение, что я могу прикоснуться, потрогать или даже ударить, и никто не скажет «стоп».

Иногда я брал там какие-то мелкие вещи, на пропажу которых никто бы не обратил внимания. Особенно меня притягивали иглы… холодные, острые, точные. С ними можно было делать маленькие незаметные проколы на застывших трупах, не боясь, что кто-то даст мне за это по рукам. Я собирал их вместе с одноразовыми шприцами, металлическими бирками, скобами для век и кусочками фиксирующего воска, а потом прятал в секретную коробку и держал под кроватью, как самое ценное сокровище.

Позже эти иглы стали частью моего ритуала, но мне понадобилась целая жизнь, чтобы в своем воображении довести его до совершенства, а потом воплотить в реальность. Не так-то просто выпустить на волю чудовище, годами нашептывающее мне свои кровавые сценарии.

Меня сдерживали социальные рамки, страх, привязанности и даже любовь. Вас это удивит, но я не был бездушной тварью, лишенной эмпатии, сострадания и чувства вины. И именно поэтому боролся с собой, подавлял и глушил голос своего монстра, играл привычные роли, соответствующие чужим ожиданиям.

Я боялся и не хотел причинить боль тем, кто мне дорог. Наоборот — защитить. И просчитался. Дважды.

Но во всем этом был и положительный момент. Притворство помогало тренировать выдержку. Постепенно я учился управлять своими реакциями, выстраивать порядок действий, оттачивать внимание к деталям, тренировать терпение и контроль над импульсами. Я учился ждать, откладывать желания, наблюдать, анализировать и выверять каждый шаг, чтобы однажды всё сложилось так, как нужно.

И оно сложилось… Доктрина клуба не врет в одном: боль — это источник роста, признание собственной природы и путь к власти над самим собой и другими.

Теперь я знаю точно, что зверь внутри меня не враг, а инструмент, выкованный годами терпения, наблюдения и практики. Каждая рана, каждый страх, каждый порок — это ступени, по которым я поднялся. Я держу их в ладонях, как иглы, которыми когда-то играла моя детская рука.

Все остальное, прописанное в постулатах клуба — грязная, расчетливая, циничная ложь, придуманная для тех, кто готов платить за иллюзию очищения. Они превращают чужую боль в товар, обещая перерождение за подпись в договоре. А страдания упаковывают в кейсы и отчёты, чтобы не прерывался цикл платежей. Их цель — не исцеление, а лояльность и повторная продажа.

Они говорили: «Освободи себя от страха».

Я освободился.

Говорили: «Прими боль и станешь чище».

Я принял. Только вот стал не чище — сильнее.

Сейчас я вижу, что их храм построен не на вере, а на трусости. Они боятся взглянуть внутрь по-настоящему, поэтому прячутся за ритуалами. А я не прячусь. Я стал тем, кем они притворялись.

Они собирали исповеди, чтобы удерживать и контролировать. Я собираю жизни, чтобы вернуть баланс.

Так что да, доктрина клуба не лжёт в одном: боль — действительно источник роста. Только не для всех. Для избранных. Для тех, кто перестал платить — и начал брать.

Пора остановить поток этой продажной лжи, но сначала… Сначала надо дождаться охотника и вцепиться в его глотку, вырвать кадык, пустить кровь, напиться вдоволь.