Последним раздевается тот, кто проводил ритуал. Высокий, атлетически сложенный, он стоит ко мне спиной, поглаживая грудь той самой брюнетки, которая больше не выглядит смущенной. Мужчина прижимает её к себе, проводит пальцами по бедру, и она тянется навстречу, запуская пальцы в его светловолосую шевелюру. Короткий поворот белобрысой головы, и я с трудом сдерживаю изумлённый вопль.

Это Теодор Харт.

Безутешно скорбящий, чтоб его черти сожрали, вдовец.

Я отшатываюсь назад, надеясь раствориться в тени и по-быстрому сбежать. Одетых уже почти не осталось, и меня могут заметить в любой момент. Что тогда будет, боюсь предположить. Лучше даже не думать.

Тихонько пячусь спиной в сторону двери, старясь не касаться остальных людей, но им пока и не до меня. Голых партнерш и партнёров хватает с лихвой.

Стоит мне немного приободриться и поверить в счастливое избавление, как кто-то внезапно дёргает меня за пояс халата. Я вскидываюсь, замираю, крик застревает в горле, как при сонном параличе. Леденею от ужаса, когда горячие пальцы сжимаются на моем запястье. Грубый рывок и я оказываюсь лицом к лицу… с собственным мужем.

Обмякнув, я падаю ему на грудь, теряя равновесие и последние остатки самообладания. Ноги больше не держат, зато руки жадно ощупывают родную спину, обтянутую черной рубашкой, и даже спускаются на упругий зад, проверяя на месте ли брюки.

Понимаю, насколько нелепо это выглядит в его глазах, но мне нужно убедиться, что он не с ними и эту свою дурацкую тишину ищет не здесь.

— Саша… Сашенька, — хрипло повторяю я, позорно разрыдавшись на его плече.

— Не реви, — грубо обрубает он, подхватываю мою безвольную тушку на руки и вынося прочь из этого дурдома, пропахшего похотью и коллективным безумием.

Саша несёт меня по коридору, прижимая к себе так крепко, что я едва дышу. Словно боится, что рассыплюсь или выскользну из его рук. Но это невозможно, потому что я цепляюсь за мужа не менее сильно, до дрожи и онемения в пальцах.

Его шаги тяжёлые, целенаправленные, ни на миг не замедляются. Дышит тяжело и с надрывом. Я вижу только напряжённую челюсть, вздувшиеся вены на шее и дергающийся вверх-вниз кадык. В каждом движении неумолимая сила и власть, сражаться с которыми у меня не осталось ни сил, ни желания.

Дверь в комнату захлопывается за нашими спинами. Саша опускает меня на кровать. Не грубо, но без нежности. Без чувства. Он встает надо мной, молчит. Долго и пристально смотрит.

Я не могу пошевелиться, парализованная пугающим незнакомым взглядом. Черные глаза не горят, они тлеют, как угли, вспыхивая алыми искрами в самой глубине — там, куда я не заглядывала ни разу. Там, куда меня никогда не пускали. И я не рвалась… клянусь. Слишком боялась. Знала, что утону, обожгусь, сломаюсь.

Инстинкт сохранения кричит, что сопротивляться нельзя. Требует затаиться, слиться с простынями, исчезнуть. Тело замирает, скованное ужасом. Не таким, как внизу, когда я стала свидетельницей жуткого сектантского действа с обнажёнными участниками, клеймением, сексуальными практиками и псевдо-духовной истерией.

Тот страх был отражением шока, отвращения, внутреннего протеста, но я не видела проявления насилия или открытой агрессии. Ни на одном этапе оккультного ритуала. Только добровольное подчинение, массовый психоз, возможно, подпитанный не только внушением, но и запрещенными препаратами.

Но сейчас передо мной не толпа — один человек. Один взгляд. И в нём безмолвное превосходство, абсолютное право на меня. Он раздевает не руками, а глазами, медленно, методично, с ужасающе спокойным интересом. По коже снова прокатывается волна дрожи, мышцы наливаются свинцом. От подступающей паники перехватывает горло.

Что-то не так…

С ним что-то не так.

— Саш, я хочу домой. Давай уедем… пожалуйста, — с трудом выговариваю слова, сердце сжимается до размера горошины, в ушах гремит пульс.

— Домой сейчас нельзя, — отрезает он резким отчужденным тоном.

Александр делает шаг вперёд, вплотную приблизившись к кровати.

— Сними халат, — хлесткий бескомпромиссный приказ заставляет меня вздрогнуть как от пощечины.

Лицо вспыхивает, но не от жара, а от глубинного ужаса. Того, что прячется под кожей, в самых потаенных слоях памяти. Грудь стягивает паникой. Виски ломит от скачка давления. Я открываю рот, чтобы хоть что-то сказать, спросить, возразить, но могу выдавить ни звука.

— Сними, Ева, — с нажимом повторяет он.

— Не могу… — почти беззвучно выдыхаю я.

— Это не просьба, — под его правым веком дергается нерв, губы кривятся в опасной, жуткой усмешке.

— Что ты собираешься делать? — спрашиваю дрогнувшим голосом.