В детстве обостренное чувство справедливости доставляло моему отцу немало хлопот. В детском саду, а потом и в школе я бесстрашно бросалась на защиту любого, кого незаслуженно травили. Независимо от возраста и комплекции обидчика. Мне было плевать, кто передо мной, сколько их и хватит ли моих сил… Меня одномоментно накрывала неконтролируемая лавина гнева, руки тряслись, перед глазами появлялась пелена. Я не думала, не анализировала, а как бешеная кидалась в драку. И как бы не объясняли детские психологи, что кулаками справедливости не добиться и важен диалог, я пропускала их слова мимо ушей. Это просто было сильнее меня.

Позже… после пожара все изменилось. Я сама стала другой. Замкнулась и выстроила невидимый щит между собой и социумом. Только один человек смог сквозь него пробиться. Только один. Но он ничего не исправил… а выстроил новую стену, только теперь вокруг нас обоих.

— Сергей знал, что вытворяет его жена? — севшим голосом спрашиваю я, смахивая выступившие слезы. Опоясывающая боль сжимает ребра, заставляя дышать часто и прерывисто.

— Конечно, — с презрением бросает Харт. — Знал, всячески поощрял, а позже, когда Саша стал старше и сильнее, помогал. С ними двумя ему было не справиться. Я часто приезжал и видел, что происходит. Неоднократно пытался вмешаться, но у клуба уже имелись обширные связи, против которых у меня тогда не было инструментов воздействия. Пришлось пойти другим путем. Я несколько лет уговаривал Сергея, чтобы он отпустил Сашу в Англию. Хотя бы на какое-то время. В итоге нам удалось достичь компромисса, потому что у Илоны все сильнее сносило крышу, и Сергей уже сам был рад избавиться от раздражителя. За день до пожара я прилетел в Москву за ним, Ева.

— Но почему он так его ненавидел? Саша же его сын, — в моем голосе появляются надрывные, почти скулящие нотки. Хочется отчаянно зарычать, как раненное животное, но кого это теперь спасет? Они оба мертвы. А я еще упрекала мужа за то, что он не ходит на кладбище. На его месте я бы могилы Илоны и Сергея сравняла катком и залила бетоном.

— Люди бывают жестоки безо всяких причин. Даже к собственным детям. Таких случаев, к сожалению, полно, — тихо произносит Харт, обреченно качнув головой. — У меня есть только одно объяснение. Илона имела на Сергея сильное влияние, провоцируя в нем все то, что какое-то время удавалось сдерживать первой жене. Я не думаю, что Илью он любил больше. Сергей вообще не был способен на такое чувство. Но Илона внушила ему, что младшего сына трогать нельзя. К тому же Илья был похож на него как две капли воды. И не только внешне. Нет, Илью, конечно, лечили. Он даже в обычную школу пошел, но через полгода его пришлось перевести на домашнее обучение.

— Я ничего такого не заметила в Илье, — порывисто срывается с губ.

То, что Тео рассказывает об Илье, резко диссонирует с тем образом, что запомнила я и который вижу до сих пор. Мой Илья — несчастный погибший в огне ангел. И что бы ни говорил Харт, я не могу представить его другим.

— Вы были мало знакомы, чтобы ты могла что-то заметить. Он не всегда вел себя агрессивно и неадекватно. Возможно, ты ему понравилась, но не обольщайся. Он просто не успел себя показать.

— Я не хочу говорить об Илье, — поджав губы, отрезаю я. — Вернемся к Сергею Демидову. Как такой человек мог управлять терапевтическими программами и кого-то исцелять?

— Ordo Simetra — это же не просто пара врачей и стол для бесед, а целая рабочая структура: доктрина, методики, протоколы, базы пациентов, контакты, деньги, бренд. Он унаследовал всё это как набор ресурсов. Сергей ни на что не влиял в классическом смысле, а администрировал доверие. У него была готовая легенда: имя жены, её успехи, сертификаты, репутация и влиятельные покровители, которых Сергей впоследствии привел в синклит, — исчерпывающе объясняет Тео и, ненадолго прервавшись, добавляет с неприязненной усмешкой: — Он умел производить приятное впечатление, быть обаятельным и харизматичным, иначе Виктория бы в него не влюбилась.

— Психопаты всегда рвутся к власти, — мрачно констатирую я.

— Хоть я и не дипломированный психиатр, но думаю, что ты права, — печально улыбается Харт. — Теперь ты понимаешь, почему Саша всячески ограждал тебя от своего прошлого, клуба, да и меня то же? Это не вопрос доверия. Таким образом он защищается.

— От меня? — мой голос звучит жалко.

Я чувствую себя раздавленной и уничтоженной до основания. Мир снова перевернулся, а мне еще не удалось свыкнуться с прежним.

— Нет, — с мягкой улыбкой возражает Харт. — Он защищает вас обоих. Твой муж — не железный человек с авторитарными замашками. Внутри него очень много боли, которую он держит в узде, разделяя свою жизнь на черное и белое. Ты — белое, Ева.

— Белое… — эхом повторяю я, отрешенно глядя сквозь кованные завитки на группу людей в светлых одеждах, выходящих из главного корпуса из белого кирпича. — А здесь, значит, черное?

— В его понимании — да, — проследив за моим взглядом, отвечает Харт.

— А в твоем?