А после… после она будет свободна.

От всех нас.

Ева

— Я никогда бы тебя не обидел, — тихий шелестящий шепот выхватывает меня из беспокойного сна, раскрашенного черно-алыми тонами.

Распахнув глаза, я резко сажусь и испуганно озираюсь. Возвращаюсь в реальность почти с облегчением, но не сразу понимаю, где нахожусь. Заторможённый мозг слишком медленно и рвано выдает хронологию минувших суток. В том, что день прошел и наступила ночь, сомнений нет, а вот остальное…. Переизбыток событий, эмоций и потрясений смешивается в один путаный клубок, который я потихоньку начинаю разматывать.

Кусочки головоломки постепенно, со скрипом встают на свои места. Последнее, что я помню после разговора с Хартом в беседке, — то, как вернулась в комнату и обессиленно рухнула на кровать. В платье и, кажется, даже в туфлях. Сейчас на мне только пушистый банный халат, одетый на голое тело. Меня это не смущает, такое случалось не раз, когда я вырубалась в одежде, а Саша умудрялся снять ее, даже не разбудив.

Мужа, кстати, рядом нет, и я не знаю — хорошо это или плохо. Наверное, все же первый вариант, потому что понятия не имею, что бы я ему сейчас сказала. И нужно ли говорить. Не уверена, что он бы по достоинству оценил откровения Тео о том периоде Сашиной жизни, который тот всячески скрывал.

Снова осматриваюсь. Рассеянная прикроватным светильником тьма расползается чернильными кляксами по углам. Прохладный воздух дрожит, оседая на кожу россыпью мурашек. Провожу пальцами по спутанным волосам, растираю озябшие плечи.

Махровый халат не греет. Ночь бессердечна и холодна. Равнодушная и всевидящая, она смотрит на меня сквозь темные окна. В её взгляде нет угрозы, но и сочувствия тоже нет — лишь терпеливое ожидание. Чего? Момента, когда я окончательно сломаюсь и рассыплюсь в пыль?

Придвинувшись к краю постели, опускаю ноги на пол, и сквозняк тут же касается щиколоток. Слишком целенаправленно, словно только и ждал, когда я выберусь из укрытия.

Вздрогнув, машинально закидываю озябшие ступни назад, укутывая их полами халата. Свет внезапно начинает моргать, полумрак сгущается и дрожит, как ртуть. Пространство сжимается вокруг, заставляя меня всматриваться в каждую колышущуюся тень.

Никого… Ни движения, ни шороха. Только пульсация тишины. Но я знаю, что он снова здесь. На границе слуха различаю еле уловимое дыхание, напоминающее шелест крыльев ночных мотыльков.

Широко распахнутыми глазами я всматриваюсь в темноту, медленно меняющую форму. Сначала неровный силуэт, как пятно воды на стене, потом очертания плеч, тонкая шея, склоненная голова и прозрачно-голубые глаза, смотрящие на меня из-под светлых вихров, упавших на лоб.

Свет моргает еще раз, и леденящий холод расползается по мышцам, лишая мое тело подвижности, а легкие — кислорода.

— Илья…, — хрипло выдыхаю я, беспомощно хватая воздух губами.

— Я никогда бы тебя не обидел, — повторяет он то, что я уже слышала на границе между сном и явью. — Я не хотел.

— Чего ты не хотел?

— Чтобы ты ушла, — детский голос ломается, переходя в сдавленный плач, от которого разрывается и кровоточит сердце. — Никто не играл со мной. Никто не замечал. Только ты, Ева.

Маленький, несчастный одинокий ангел. Харт ошибся… как же сильно он ошибся на его счет.

Страх резко отступает, полностью вытесненный бесконечным состраданием и глубокой скорбью. Безысходность и отчаянье разрывают душу. Невинная жертва жестоких взрослых чудовищ….

Он должен был жить. Должен был.

— Я не мог тебя отпустить, — его тихий голос вновь прорезает тишину. — И он тоже не может.

Илья протягивает ко мне бледную руку, все с тем же зеркальцем на раскрытой ладони. Он делает шаг вперед, глядя на меня потемневшими глазами… или мне только кажется, что свет в них гаснет, уступая место черноте.

— Оно все еще у него, — едва слышно шепчет он, сдавливая зеркало в кулаке и прижимая его к груди. — Здесь.

Я содрогаюсь от ужаса, глядя, как сквозь стиснутые пальцы проступают окровавленные осколки, прорезая кожу и плоть, но прежде, чем они успевают осыпаться на пол, призрачный мальчик снова исчезает в пламени и дыму, оставляя меня одну с бешено колотящимся сердцем и вкусом пепла на губах.

Я закрываю глаза, беззвучно всхлипываю и прячу лицо в ладонях. Запах крови и гари словно въелся в мою кожу и пропитал все круг. Понимаю, что это лишь морок, отчаянный вопль моего подсознания, уставшего раз за разом кричать о том, что мой разум не хочет слышать и отказывается понимать.

Переждав эмоциональную бурю и выровняв дыхание, я, наконец, чувствую, как к атрофированным мышцам возвращается подвижность, а сковывающий холод сменяется лихорадочным жаром. В горле першит, воздуха катастрофически не хватает. Мне нужно в прохладу, проветрить голову, или я просто сойду с ума.