Тело сотрясает дрожь, и я даже не пытаюсь сдерживать крики. Проходит всего несколько мгновений, но мне они кажутся полными блаженства тысячелетиями. Мышцы ниже талии все еще сокращаются, с каждым спазмом посылая по телу новые волны удовольствия. Руван замедляет движения и, притянув меня к себе, убирает лежащую между моих бедер руку. Я утыкаюсь лицом ему в шею, чувствуя себя одновременно уязвимой и защищенной.

Он целует меня в лоб.

– Дыши, Флориана.

– Я… что… я… – Слов не хватает. Они ушли, уплыли по морю блаженства, волны которого унесли и все мои мысли.

– Как ты себя чувствуешь? – интересуется Руван.

– Хорошо.

Явное преуменьшение. Одного этого слова крайне мало, чтобы описать поселившуюся в теле негу. И передать охватившие меня ощущения – необузданные и все же весьма реальные. Но ничего другого я все равно сейчас сказать не смогу.

Руван тихо хмыкает, как будто сам все понимает, и в единственном, не слишком удачно подобранном слове, слышит все, что я хочу сказать.

– Хорошо, – повторяет он.

Я непроизвольно зеваю. Волнение проходит, а кровать, вопреки ожиданиям, оказывается очень даже удобной. Тело наливается тяжестью.

– Отдохни. У тебя был долгий день.

– Здесь?

– Где же еще?

Даже не думая спорить, я закрываю глаза. Меньше всего мне сейчас хочется думать о диване в гостиной. У меня просто не хватит сил до него добраться.

Я в кольце сильных рук, накрытая тяжелым пуховым одеялом. Стоящая на улице зима пытается пробраться внутрь, но огонь в камине держит ее на расстоянии.

Повернувшись, я наклоняю голову, чтобы на него посмотреть. И ловлю его взгляд. Глаза ярко сияют в лунном свете. Он вытягивает губы в тонкую линию, напоминающую полумесяц.

– Ты не спишь, – выдыхаю я.

– Как я могу спать, когда в моей постели лежит такое восхитительное создание, – вкрадчиво произносит он.

– Ты неисправим, – не могу я удержаться от смеха. Я ведь уже давно делю с ним жизнь и постель. И существую исключительно здесь. Его объятия стали моим домом, и я больше не задумываюсь о том, чтобы покинуть горы.

– Сколько это еще продлится? – спрашиваю я. Он слегка хмурится, явно понимая, что именно я хочу узнать.

– Осталось немного, любимая. Скоро они узнают правду. Нужно только закончить работу.

Наступает рассвет, а я так и не двигаюсь с места. Одеяло и меха отчего-то кажутся невероятно тяжелыми, придавливая меня к кровати свинцовой тяжестью. Воспоминания о прошлой ночи до сих пор не отпускают, как и Руван, рука которого покоится у меня на животе. Судя по размеренному дыханию, он еще спит. Осторожно повернувшись, чтобы его не потревожить, я любуюсь его лицом в свете раннего утра – как и тогда, в заброшенной спальне. Но сейчас, находясь гораздо ближе, могу рассмотреть мягкий изгиб губ и длинные ресницы, отбрасывающие тени ему на щеки. У меня вдруг возникает странное чувство, что я просыпаюсь так уже не в первый раз… Может, дело в сне?

Однако все попытки вспомнить подробности оканчиваются лишь вспышками боли. Не из-за какой-то физической травмы, нет. Просто мой разум со всей жестокостью пытается блокировать воспоминания. Тело покрывается липким потом. Я начинаю дрожать от холода. В душу постепенно закрадывается стыд.

Что я наделала? Мне не положено здесь быть. Мне запрещено оставаться наедине с мужчинами, а с ним в особенности. Я так и вижу разочарованный взгляд матери и ужас в глазах брата, почти слышу слова Дрю: «Из всех, кого ты могла выбрать, Флориана…»

Мне нельзя здесь находиться. Я уже не в силах справиться с дыханием и в любой момент могу начать всхлипывать или даже расплакаться. И тогда он непременно проснется.

Каким-то образом мне удается выбраться из постели, не разбудив Рувана, и я возвращаюсь в гостиную. Однако он по-прежнему слишком близко. Я чувствую на коже его запах.

И сбегаю в единственное место, где всегда обретала равновесие – в кузницу.

К счастью, еще довольно рано, и я никого не встречаю по пути. Через несколько минут уже жарко пылает горн, в нем раскаляется металл. И я, бездумно выполняя знакомые действия, позволяю разуму отключиться.

Но передышка длится недолго. Вскоре в кузницу спускается Руван. Однако, даже ощутив его присутствие, я упорно работаю на наковальне. Он медленно подходит ближе, ожидая, пока я отложу в сторону молот и отправлю заготовку обратно в горн, и лишь тогда заговаривает:

– Что делаешь?

– Пока не знаю. – Слова выходят немного резкими, отрывистыми, и я тут же мысленно ругаю себя: «Не срывай на нем злость, Флориана. Прошлой ночью ты сама сделала выбор».

Чуть поколебавшись, Руван уточняет:

– С тобой все хорошо?

Я поворачиваюсь к нему и тут же жалею об этом. Я надеялась прочитать на его лице равнодушие, которое позволило бы избежать обсуждения того, что между нами произошло. Или, еще лучше, беспричинное чувство вины, порожденное с детства заложенными в нас принципами.

– Флориана? – Он делает шаг вперед.