— Не прикасайтесь ко мне, — выпаливаю, но он уже тащит меня к капоту внедорожника, резко разворачивает лицом к машине и прижимает щекой к горячему металлу. От удара зрение на мгновение мутнеет, и я теряю способность сопротивляться. Этого достаточно, чтобы он успел заломить мне руки за спину и надеть наручники. Он затягивает их так сильно, что тонкие запястья тут же начинают ныть. Я вскрикиваю, наконец сумев вдохнуть воздух.

Офицер снова хватает меня за спинку рубашки, рывком оттаскивает от машины и толкает к своей патрульной, запихивая на заднее сиденье, а затем пристёгивая ремнём безопасности. Слёзы текут по моим щекам, пока я пытаюсь устроиться хоть как-то удобнее, но это бесполезно, наручники слишком тугие.

Наблюдаю за ним сквозь слёзы: он возвращается к моей машине и садится за руль. Что он там делает — я не вижу. Через несколько минут он выходит, возвращается к своей машине и садится за руль. Без единого объяснения он трогается с места, увозя меня прочь.

Хейдин

Захожу в гараж в своем доме и сажусь на R1 (Мотоцикл Yamaha YZF-R1). Сегодня прекрасный день, чтобы прокатиться. Надеваю бейсболку козырьком назад, не утруждая себя шлемом или кожаной курткой. Я редко ношу их: если мне суждено умереть, значит, так тому и быть. Я не из тех, кто готовится к худшему, оно произойдёт в любом случае. В меня уже стреляли, резали ножом и топили — я уже сбился со счета, сколько раз умирал, но вот я здесь.

Надев солнцезащитные очки, завожу байк, даю газу и выезжаю из гаража, покидая свою охраняемую территорию. Поворачиваю направо и, прежде чем успеваю осознать, мчусь на скорости восемьдесят миль в час. На прямых участках дороги нельзя ехать быстрее — слишком много крутых поворотов, перед которыми приходится сбрасывать скорость.

Прошлой ночью я почти не спал, но это нормально. Тренировался до раннего утра, а потом принял душ и когда, наконец, забрался в постель, солнце уже всходило. Но спустя пару часов я проснулся, и мне нужно было проветрить голову или, по крайней мере, хотя бы попытаться сделать.

События снова и снова прокручиваются в голове, до такой степени, что хочется просто вырубиться. По крайней мере, из того, что я помню…

Слышу голоса, но не улавливаю слов, и понятия не имею, где нахожусь. Всё, что я знаю, это то, что не могу пошевелиться. С трудом открываю тяжёлые веки и оглядываюсь вокруг. Глаза не фокусируются на том, что я вижу. Мне холодно… и мокро.

Дышать тяжело, словно кто-то сидит у меня на груди. Голоса начинают пробиваться сквозь туман, и я сразу узнаю голос Дэвина.

— Мне просто нужно дать ему успокоительное.

— Нет! — рявкает другой мужчина; его голос эхом отдается от бетонных стен.

Я что, снова в Карнаже? Если так, как я сюда попал? Где Эштин?

Мы ехали на ужин… произошла авария… в меня стреляли. Где она?

Дэвин продолжает говорить.

— Я не смогу ему помочь без успокоительного. Мне придётся вскрыть его…

— У тебя два варианта, — перебивает его мужчина, прижимая дуло пистолета к моей голове. — Либо режь его прямо сейчас, либо дай ему адреналин.

Пытаюсь заговорить, но мои губы не двигаются. Где Эштин? Она была со мной.

Комнату наполняют звуки открывающихся и закрывающихся шкафчиков.

— Что ха хрень ты творишь? — спрашивает один из мужчин.

— Ремня, что на нём сейчас, будет недостаточно, — объясняет Девин. — Как только адреналин подействует, он станет практически неудержимым. Мне нужно, чтобы он был максимально неподвижен, особенно если я начну оперировать его. — Он затягивает что-то на моем животе и ещё несколько ремней на ногах. Дышать становится ещё труднее, не то, что двигаться. — Открой, — приказывает он.

Мои глаза находят Дэвина, склонившегося над моим лицом, и я делаю долгий неглубокий вдох, заставляя свои губы шевелиться. Мне нужно знать — она здесь? Жива?

— Эш… тин?

Один из парней смеется.

— Эта сучка уже мертва. Тебе повезёт, если ты присоединишься к ней.

Открываю рот, чтобы возразить, но Девин в этот момент засовывает мне загубник и после приходит знакомая боль, выбивающая из меня остатки воздуха. Мое тело выгибается дугой над столом, напрягаясь против ремней, челюсти сжимаются на загубнике, а сердце бешено колотится.

Адреналин заставляет меня чувствовать себя непобедимым, даже когда я на грани смерти. Пытаюсь бороться, но ремни слишком тугие. Дэвин кладет руку мне на грудь, и я чувствую такую боль, какой никогда не испытывал. Зрение то меркнет, то возвращается, словно кто-то играет со светом, голоса уходят на задний план: кажется, что мои внутренности вырывают наружу…

Теплая жидкость покрывает кожу, как будто кто-то выливает на меня ведро воды. Я могу тонуть или гореть, честно говоря, разницы почти нет — ощущения одинаковые. К счастью, мои глаза закрываются, и я охотно приветствую темноту. Принятие смерти — самая умиротворяющая часть.