Важность этого мгновения грузом наваливается на мои плечи.

– Как мне тебя отсюда вытащить? – спрашиваю я, пытаясь сосредоточиться на своих действиях, а не на ужасе, который внезапно охватывает меня. После этого моя судьба окажется в моих собственных руках – и в руках Гиацинта. Я гоню от себя эти мысли и изучаю сталагмиты в поисках хоть какого-нибудь зазора. – Эти челюсти должны как-то открываться, но я не могу понять, как именно.

Гиацинт просовывает палец между похожими на зубы сталактитами и указывает на потолок.

– На камнях должно быть что-то написано. Один из стражников смотрел наверх, когда произносил заклинание, словно зачитывал его. А еще шаркал ногами, значит, нужно стоять на каком-то определенном месте.

– Ты не слышал, что он говорит? – изумленно спрашиваю я.

Он качает головой.

– Наверное, так работают чары. Я видел, как движутся его губы, но не слышал ни звука.

Я прищуриваюсь и замечаю несколько тонко нацарапанных строчек. Делаю два шага назад, чтобы различить их. Однако это не пароль, открывающий вход. Загадка. Я приглядываюсь и понимаю, что над каждой камерой своя надпись.

Полагаю, что если каждая камера открывается и закрывается при помощи определенного слова или фразы, то разумно написать что-то вроде памятки, особенно учитывая, что на службу постоянно приходят новые стражники. Ведь не все обладают идеальной памятью, и существует риск, что пароль забудут, – тогда камера навеки выйдет из строя.

– «Она дочь солнца, – читаю я, – но рождена для ночи и рыдает от огня. Если вдруг она погибнет раньше времени, отруби ей голову, и она возродится вновь».

– Загадка, – стонет Гиацинт.

Я киваю и думаю о том, как сильно фейри любят игры. Думаю о том, что Хабетрот назвала Оука Солнечным принцем. О том, как мы с моей не-семьей играли в «Скраббл» и «Бананаграммы». А еще о стихах, которые находила в учебниках Бэкс, заучивала наизусть и рассказывала белкам.

Пытаюсь привести мысли в порядок.

– Это луна? – Ничего не происходит. Опустив взгляд, замечаю, что в шаге от того места, где я стою, выгравирован круг. Наступаю на него и снова говорю: – Луна.

На этот раз раздается скрип, но вместо того чтобы открыться, камера сжимается, как будто хочет впиться в пленника зубами.

Гиацинт, охваченный паникой, бьет кулаком по каменным прутьям.

– Как можно отрубить голову луне?

– Она истончается до тонкой полоски, – отвечаю я, испытывая ужас от того, что едва не сделала. – Но потом возвращается обратно. И ее можно назвать дочерью солнца. Она ведь отражает свет и все такое.

Но сколько бы я ни объясняла, почему выбрала именно этот ответ, факт остается фактом: из-за меня его чуть не раздавило. Даже сейчас, когда камера больше не движется, мне страшно, что она снова начнет сжиматься и расплющит Гиацинта.

– Будь осторожнее! – шипит он.

– Попробуй сам догадаться! – рычу я.

Он ничего не отвечает.

Продолжаю размышлять. Может быть, это роза? Я смутно припоминаю, как однажды мы с не-мамой были в гостях у ее подруги. Мы играли во дворе, а не-мамина подруга тем временем обрезала розовые кусты. Они говорили о том, что если срезать цветы, то в следующем году их станет еще больше. Фраза «дочь солнца» тоже подходит, ведь все растения любят свет, правильно? А огонь им не нравится. И люди считают розу символом любви. Может быть, она рождена для ночи, потому что это самое романтичное время суток?

Последнее предположение кажется притянутым за уши, но ничего лучше мне в голову не приходит.

– Придумала кое-что, – говорю я дрожащим от неуверенности голосом.

Гиацинт окидывает меня настороженным взглядом и вздыхает.

– Давайте, – произносит он.

Я встаю на нужное место и делаю глубокий вдох.

– Роза.

Зубья решетки смыкаются, а потолок опускается так стремительно, что Гиацинту приходится вжаться в пол, чтобы избежать удара. Я слышу какой-то звук со стороны камеры мерроу – возможно, он смеется. Однако однокрылый солдат не издает ни звука.

– Ты ранен? – спрашиваю я.

– Пока нет, – осторожно отзывается он. – Но места тут осталось немного. Если камера сожмется еще сильнее, то расколет меня, как орех.

Я чувствовала себя совершенно иначе, когда лежала в засаде и ждала глейстиг, чтобы развеять ее чары. Или когда рыскала по домам смертных. Даже когда убегала от ведьмы. Тогда в опасности была я, но сейчас от моей ошибки жизнь другого может угаснуть, словно…

Дочь солнца. Рождена для ночи. Отруби ей голову, и она возродится.

– Свеча, – выдыхаю я.

Каменный свод поднимается с похожим на стон звуком, а прутья расходятся, будто пасть или ловушка огромного плотоядного цветка. Мы смотрим друг на друга, и я замечаю, как ужас медленно отпускает Гиацинта. Рассмеявшись, он одним движением вскакивает на ноги, приобнимает меня рукой и кружит на месте, а потом целует в затылок.

– Что за чудесная, удивительная девушка! Вы справились!