Если он желает меня очаровать, то я, по крайней мере, могу заставить его за это заплатить. Не стану довольствоваться улыбками и танцем. В моих силах вывести его на чистую воду. Докажу себе – докажу нам обоим, – что его флирт неискренен. Я наклоняюсь к нему, ожидая, что он невольно подастся назад. Что его лицо исказит гримаса отвращения. Но он лишь с любопытством наблюдает за мной.

Когда я оказываюсь совсем близко, его глаза немного округляются.

– Рэн, – шепчет он. Я не знаю, пытается ли он предостеречь меня. И ужасно злюсь от того, что не понимаю этого.

Кладу ладонь ему на плечо и поднимаюсь на цыпочки, каждое мгновение ожидая, что он вздрогнет или отстранится от меня. Ничего не происходит, и я целую его.

Это просто смешно. Целовать его – все равно что осквернять реликвию. Я испытываю ужасное удовлетворение, будто разбила хрустальный кубок.

Все заканчивается быстро. Я лишь прижимаюсь сухими губами к его рту. Чувствую мягкость его кожи и тепло дыхания всего на мгновение и тут же отстраняюсь. Сердце бешено колотится от страха, от предчувствия того, что его лицо вот-вот передернется от брезгливости.

От уверенности в том, что я как следует наказала его за попытку флиртовать со мной.

Озлобленная, звериная часть меня почти выбралась на поверхность, и я едва ли не ощущаю запах ее окровавленной шкуры. Я хочу зализать раны, которые сама же нанесла себе.

Но принц не выглядит встревоженным. Лишь внимательно разглядывает мое лицо, будто пытается что-то понять.

Мгновение спустя он закрывает глаза, опуская бледные ресницы на щеки и резким движением прижимается своими губами к моим. Он целует меня неспешно, касаясь рукой шеи, отчего по моему позвоночнику проходит дрожь, а к лицу приливает жар.

Когда Оук отстраняется, на его лице нет привычной хитрой улыбки. Напротив, он выглядит так, словно ему отвесили пощечину. Видимо, целовать меня – все равно что чувствовать, как тебе царапают щеку.

Заставил ли он себя сделать это? Ради того, чтобы я не отказалась идти с ним на север? Ради спасения отца и осуществления своих планов?

Я хотела наказать его, но в итоге наказала себя.

Я делаю вдох и медленно выдыхаю. Отвожу взгляд от принца и вижу, что к нам приближается Тирнан. Не знаю, как много он успел увидеть, но я в любом случае не желаю с ним разговаривать.

– Прошу меня извинить, – говорю Оуку, – но я уже вдоволь натанцевалась. Думаю, мне пора уходить.

Уголок его рта искривляется в усмешке.

– Если вдруг передумаете, вы знаете, где меня найти.

Я краснею от его слов и ненавижу себя за это.

Иду сквозь толпу, надеясь, что он потеряет меня из вида. Проклинаю себя за глупость. Проклинаю его за то, что он вносит сумятицу в мои мысли.

Осматривая фигуры танцующих пар, я понимаю, что должна поговорить с Гиацинтом.

«Если все будут вести себя благонравно, я в скором времени верну вашего пленника», – сказала королева Аннет, но мы, возможно, уже нарушили кодекс поведения. Мы пришли сюда против воли Верховной королевы, и одного только этого хватит, чтобы не выпускать Гиацинта из темницы Двора Бабочек.

Тем не менее я могу поговорить с ним прямо сейчас, и никто об этом не узнает. А он сможет высказать свое предостережение до конца, рассказать мне все, что ему известно.

Я набираю горсть жареных каштанов и, пока продвигаюсь к выходу, медленно поглощаю их, роняя на пол шелуху. Фейри с кошачьим лицом вгрызается в кусок сырого мяса, лежащего на серебряном блюде. Двухголовый огр сжимает между пальцами кубок, который кажется игрушечно-маленьким по сравнению с ним самим.

Бросаю взгляд в сторону Оука. Улыбчивая девушка с золотистыми волосами и оленьими рогами тянет его танцевать. Я не сомневаюсь, что в ее объятиях он быстро позабудет о нашем поцелуе. И хотя от этой мысли у меня скручивает живот, я лишь сильнее уверяюсь в желании добраться до Гиацинта.

Смертный мужчина с заплетенными в тонкие дреды волосами запрыгивает на стол неподалеку от меня. Его выразительное лицо и долговязая хрупкая фигура привлекают мое внимание. Поправив очки на носу, он принимается играть на скрипке.

Он поет песню о забытых местах и потерянном доме, таком далеком, что стал совершенно чужим. Поет о любви, такой безумной, что ее не отличить от ненависти. О цепях, похожих на древние тайны, которые больше не держат его, но в то же время крепки, как и прежде.

Я машинально пытаюсь различить на нем заклятие, но он, оказывается, не околдован. Он здесь по собственному желанию, хотя мне даже страшно подумать, насколько он заблуждается в своей публике. Однако королева Аннет называет себя справедливой хозяйкой. А значит, если он будет придерживаться причудливых правил фейри, то утром проснется в своей кровати с карманами, полными золота.

Только вот никто не расскажет ему об этих правилах, поэтому, даже нарушив одно из них, он останется в неведении.

Эта мысль причиняет мне боль. Я отворачиваюсь и иду сквозь толпу так быстро, как только могу.