Хабетрот без тени улыбки изучает меня своими черными, как бусинки, глазами, после чего начинает рыться среди рулонов ткани.

Когда-то давно то, что надето на мне сейчас, было летним платьем с рукавами-крылышками. Полупрозрачное белое одеяние развевалось вокруг меня, когда я кружилась. Я увидела его на витрине магазина одной ночью. Я сняла с себя вещи, которые мне вручили при Дворе Зубов, и, надев платье, оставила их там.

Оно так сильно мне понравилось, что я сплела себе корону из чемерицы и принялась танцевать по ночным улицам. Я смотрела на свое отражение в лужах и верила, что если не улыбаться, то буду красивой. Знаю, теперь оно выглядит иначе, но все равно не могу представить себя ни в чем другом.

Я сожалею, что Оук не может увидеть, каким это платье было раньше, даже если с тех пор прошло уже очень много времени.

Несколько минут спустя Хабетрот возвращается, держа в руках темно-серую ткань, которая на свету переливается коричневыми и синеватыми оттенками. Помимо своей воли провожу пальцами по бархату. Он такой же мягкий, как и мантия, которую накинул мне на плечи принц.

– Да, да, – бормочет Хабетрот. – То, что надо. Разведи руки в стороны, будто птичьи крылья. Хорошо.

Пока она драпирует на мне ткань, я изучаю ее коллекции пуговиц, нитей и материи. Затем перевожу взгляд на стоящее в углу веретено. Намотанная на него пряжа сверкает ярко, словно звезда.

– Так, – произносит Хабетрот, пихая меня в бок. – Расправь плечи. Не сутулься, как зверь.

Я делаю, как она велит, но все равно скалюсь. Она скалится в ответ. Зубы у нее тупые и почерневшие возле десен.

– Я одевала королев и рыцарей, великанов и ведьм. И для тебя тоже сошью платье – то, которое ты побоялась попросить.

Я не понимаю, как такое возможно, но не хочу с ней спорить. Вместо этого вспоминаю, как мы сюда шли. Я сосчитала все повороты и почти уверена, что смогу выйти обратно на поверхность через скрытую туманом яму. Я снова и снова мысленно воспроизвожу наш путь, чтобы хорошенько запомнить его на случай, если мне придется бежать. Если нам всем придется бежать.

Закончив снимать с меня мерки – хотя мне кажется, что она измеряла не только тело, но и мою личность, – она подходит к столу, где принимается резать и сшивать ткань. Я смущенно брожу по комнате, разглядывая ленты: некоторые из них, похоже, сплетены из волос, а другие сделаны из жабьих шкурок. Кладу в карман острые на вид ножницы с ручками в виде лебедя. Они легче моих ножей, и их гораздо проще спрятать.

Не могу отрицать, что фейри меня восхищают, пусть я и избегаю их. Пусть они опасны и склонны к обману.

Я останавливаю взгляд на пуговице точно такого же блестящего золотисто-бронзового оттенка, что и волосы Оука. Затем на другой – фиолетовой, как глаза Гиацинта.

Я думаю о том, что сейчас он сидит в темнице. Наполовину зачарованный, с кошмарной уздечкой на лице, такой отчаявшийся, что готов просить о помощи даже меня.

– Давай примерим то, что получилось. – Голос Хабетрот неожиданно прерывает мои мысли.

– Но ведь прошло всего несколько секунд, – озадаченно отзываюсь я.

– Магия, – напоминает она, сопровождая свои слова широким взмахом руки, после чего проводит меня за ширму. – И отдай мне платье, которое сейчас на тебе. Хочу его сжечь.

Я стаскиваю потрепанную одежду через голову и роняю на пол между нами, а затем бросаю на фейри взгляд, который ясно дает понять, что если она захочет забрать мое платье, то ей придется сначала сразиться со мной. Я чувствую себя такой же уязвимой, как сбросившая кожу селки.

Хабетрот вручает мне сине-фиолетово-серый наряд. Осторожно надеваю его, ощущая приятный вес ткани и то, как гладкая подкладка струится по коже.

Никогда прежде не видела ничего похожего на это платье. В основном оно сшито из той ткани, которую Хабетрот мне показывала, но в него вставлены полоски из других материалов: прозрачные и атласные, войлочные и с узорами, как на крыльях бабочки. С оборванных краев свисают нити, а кое-где тонкая ткань собрана в складки, что придает ей совершенно иную текстуру. Этот струящийся лоскутный наряд кажется истрепанным и прекрасным одновременно.

Я смотрю на него и не знаю, что думать. Она насмехается надо мной, одевая в лоскуты и обрезки, пусть и искусно сшитые вместе?

Или она просто посчитала, что такой наряд пойдет мне лучше всего. Возможно, это Оук глупец, который поймал волчицу и решил, что если надеть на нее платье и разговаривать с ней как с девушкой, то она станет таковой.

По крайней мере, подол юбки не волочится по полу. Я по-прежнему могу бегать по лесу, воя на луну.

– Выходи, ну же, – торопит меня Хабетрот.

Я делаю резкий вдох и показываюсь из-за ширмы. Страшно боюсь мгновения, когда увижу себя в зеркале и снова испытаю жгучее унижение.

Маленькая швея подталкивает меня к какой-то отполированной бронзовой штуке, напоминающей щит. Оттуда на меня таращится собственное отражение.