Я заползла обратно на старый матрас в углу и сжалась в клубок, обхватив колени. Страх сковал меня, проникая до самых костей. Я просто хотела проснуться, чтобы этот кошмар исчез.

Проснулась от скрипа двери. В комнату вошёл один из мужчин. Я резко села, инстинктивно попятившись к стене.

– Сегодня тебя отпустим, – заявил он ледяным голосом. – Но учти, за тобой следят. Если вздумаешь обратиться в полицию, твоя подруга Адель умрёт. Немедленно.

Мое тело парализовало от ужаса. Они держат её. Адель жива, но что они собираются с ней делать?

Меня усадили в машину и высадили на окраине города. Машина унеслась вдаль, а я замерла, сердце бешено колотилось. Я сразу побежала к автобусной остановке. Путь домой казался бесконечным, с пересадками и непрекращающимися тревожными мыслями. Всё время казалось, что за мной следят, что каждый пассажир — один из них.

Когда я наконец добралась до общежития, темнота уже поглотила улицы. Я оглядывалась через плечо, страх не отпускал ни на секунду. Вахтёрша мирно спала за своим столом, уткнувшись в бумаги, а я, чуть ли не на цыпочках, пробралась к лифту. Всё внутри дрожало. Казалось, даже стены дышат этой ужасной атмосферой.

На моём этаже горел слабый свет. Лампа в конце коридора мигала, создавая зловещие тени на стенах. Я завернула за угол и застыла как вкопанная. В коридоре стоял человек... или что-то, напоминающее его. Чёрт, что за дерьмо?! Холод пробежал по спине, ноги приросли к полу. Он стоял неподвижно, глядя прямо на меня. Моё сердце бешено забилось, дыхание сбилось. С каждой секундой страх поглощал меня всё больше, пока не стало невыносимо.

Джейсон

Утром я открыл глаза и сразу понял, что зря. Прижал подушку к лицу, сжав её в кулаках, будто надеясь, что это поможет снова уйти в темноту. Но нет. Это утро означало лишь одно: у меня остался всего один день. Один проклятый день. Сегодня или никогда.

Я поднялся и поплелся на кухню. Сделал себе крепкий кофе, ощущая, как кофеин вгрызается в нервные окончания, и уселся в кресло напротив панорамного окна. Хотелось просто просидеть здесь до конца времени, наблюдая за людьми, которые спешат на работу, и за машинами, для водителей которых единственная проблема — успеть на встречу вовремя. Как же хотелось бы оказаться на их месте, где главная забота — опоздаешь ты в офис на десять минут или нет, накричит ли босс за долгую задержку в кофейне. Эти проблемы теперь кажутся пустяками.

В дверь постучали. Я поставил чашку на столик, нехотя встал и пошёл открывать. На пороге стоял Цох, мой охранник, а сегодня — еще и помощник в самом мерзком смысле этого слова. Мы прошли в зал, и он достал из своей сумки большой белый мешок. Порошок.

— Этого хватит? — спросил он, неуверенно взглянув на меня.

— Более чем, — ответил я. Цох слегка улыбнулся, но это была не радостная, а сочувственная усмешка.

Его хладнокровное лицо как-то всегда вселяло спокойствие. Цох был японцем, но прекрасно говорил на моем языке. Возможно, из-за его возраста — ему около пятидесяти, а может, шестидесяти — я чувствовал к нему уважение. Он чем-то напоминал моего деда: человек немногословный, но всегда готовый поддержать.

— Я знаю, что это не мое дело, но если вам нужно с кем-то поговорить... — его голос звучал искренне. — Я буду рад выслушать.

Я усмехнулся, глядя на мешок с белым порошком. Цох, с его тихой заботой, не заслуживал знать правду.

— Спасибо, Цох. Но всё в порядке, — сказал я, хотя врал самому себе. Ничего не в порядке. Внутри всё сгорало. С каждой минутой я ощущал, как что-то умирает.

— Только, пожалуйста, не говорите, что собираетесь употребить всё это сами, — сказал он, беспокойно глядя на меня.

Обычно я бы грубо отшил того, кто лез не в свое дело. Но не его. Почему-то мне было не всё равно, что подумает Цох. Его глаза смотрели так, как когда-то смотрел на меня дед — с беспокойством, с той же тихой заботой.

— Это не для меня, — бросил я, уклончиво. Врал, конечно. Но говорить правду не хотелось.

Цох кивнул, принял ответ.

— Если что-то понадобится, дайте знать, — произнес он на прощание.

Я проводил его, закрыл за ним дверь. Затем кинул мешок с наркотиками на столешницу.

Мне даже не хотелось размышлять. Мысли приводят к образам, а образы — к страху. А мне совсем не хотелось представлять, что мне предстоит сегодня. Я измотал себя настолько, что внутри не осталось ничего. Ни страха, ни боли. Только пустота. Это та самая точка, когда уже нет смысла бороться, когда ты принимаешь неизбежное и просто смиряешься.