Он что-то мычит, дышит перегаром так, что у меня аж зрачки расширяются.

— Ну еб твою мать… — цежу сквозь зубы, ставлю его на колени, подхватываю под мышки.

Тяжелый, сука, как чугунный котел. Вонючий, как мусорка за гастрономом.

— Шурка… сынок… — лепечет, бормочет, цепляется за меня, вжимается носом в плечо. — Прости меня… я опять… я…

Я закатываю глаза, тащу его к дивану, а он что-то там дальше бубнит, слюнявит мне футболку, как пьяная баба в кабаке.

— Ну хватит уже, блядь, — шепчу, бросаю его на диван, чуть не оступаюсь сам.

Он ворочается, за что-то цепляется, опять мычит, губы трясутся.

— Ты ж, сынок, ты ж лучший у меня… я… я же тебя люблю… прости меня…

Смотрю на него. Пьяное, покрасневшее лицо, в уголках глаз слезы. Жалкий. Настолько жалкий, что хочется взять и разнести этот гребаный диван, чтоб под ним земля вздрогнула.

— Да спи ты уже, — бросаю, отхожу, тру лоб.

Иду на кухню.

Спиртное из холодильника достаю.

Смотрю на бутылку.

Белая этикетка, темная жидкость внутри.

Я даже не думаю. Просто откручиваю пробку и выливаю все это говно в раковину.

Слышно, как в стояке булькает, как тараканы по столу шуршат.

Я выдыхаю.

Сажусь на табурет, хлопаю ладонями по коленям, смотрю перед собой.

Голова гудит, внутри пусто, хочется есть, хочется спать, хочется сдохнуть, но не сейчас.

Достаю сигарету, щелкаю зажигалкой.

Делаю затяжку.

Горький дым заходит внутрь, скребется по легким, но меня это даже радует.

Слышу, как за стенкой орут соседи.

Женский визг.

Мужской рык.

Грохот мебели.

Жизнь, сука.

Такая, какая она есть.

Сижу, курю. Пепел осыпается на стол, а я даже не стряхиваю. Просто смотрю в одну точку, в облупившуюся стену, где когда-то висели часы. Теперь там тень, грязный квадрат на фоне желтых разводов и следов от тараканов.

За стенкой крики. Женщина визжит, потом глухой удар — будто кто-то кулаком в шкаф саданул. Или в лицо.

Мужик орет:

— Тебе сколько раз говорить, дура? Я тебя из говна достал, а ты мне тут мозги делаешь?!

Все как обычно.

Грохот. Посуда бьется, звук падающего тела.

Мне похуй.

Я слышал это столько раз, что уши уже не реагируют. Это как дождь за окном — идет и идет. Льет, шумит, но ты не промокаешь, если стоишь под крышей.

Тяну еще одну затяжку, глубже. Дым заполняет легкие, теплый, терпкий, как будто скребет внутри.

Стук за стенкой прекращается.

Значит, либо утихомирились, либо соседка в отключке.

Равномерное урчание в животе напоминает, что жрать-то хочется. Встаю, открываю холодильник еще раз, будто за пару минут там вдруг появилось хоть что-то путное.

Нет. Все тот же засохший хлеб, банка горчицы и два яйца, что валяются в углу, как будто сами в себя поверили.

— Ну заебись, — шепчу себе под нос, захлопываю дверцу.

Лезу в карман, пересчитываю мелочь. На пару булок хватит. Может, еще на самый дешевый сырок.

Смотрю на кухню. Половина обоев отклеилась, угол возле раковины черный от плесени, тараканы бегают парами, как будто у них тут романтический вечер.

— Вам бы еще свечки, да музыку, уроды, — бурчу себе под нос.

Батя за дверью всхрапывает, потом что-то бормочет во сне. Пьяные бредни, жалкие, как и он сам.

Я помню его другим.

Мне лет шесть было, он меня на плечах носил. Мы тогда жили еще в другой квартире, не такой убитой. Я маленький, щуплый, смеюсь, а он идет по двору, держит меня за ноги и орет:

— Шурка! Ты у меня самый сильный, понял?!

И я смеюсь, радуюсь, потому что отец большой, потому что он меня любит, потому что я его герой.

Теперь я его тащу на себе, только не на плечах, а к дивану, пьяного, сопливого, жалкого.

Я смотрю на бутылку в раковине, на остатки водки, стекающей в слив.

Закрываю кран.

Выдыхаю.

Тушу сигарету о полную пепельницу, встаю, натягиваю куртку.

Пора выходить.