Мне даже не надо выглядывать — я уже вижу его в голове: военная выправка, сжатые кулаки, взгляд, которым он сверлит улицу, разглядывая темноту, будто может увидеть нас насквозь. На нем, наверное, тот же видавший виды кожаный бушлат, что он таскает годами, ботинки начищены до блеска, хотя на районе всем насрать на внешний вид. Он стоит там, совсем рядом, и он ищет меня.

Желудок скручивает узлом, руки ледяные, пот на лбу. Шурка тоже слышит, замирает, и я чувствую его взгляд на себе — он понял.

— Громов, они далеко не ушли! — говорит кто-то из ментов, шаги становятся ближе, гулкие, уверенные, как будто земля под ними проседает.

Отец цокает языком, выдыхает. Я слышу этот звук и меня чуть не выворачивает.

— Дворы проверьте, сука! Если они тут, чтоб к утру мне их в отдел привели!

Ноги становятся ватными. Я чувствую, как по позвоночнику пробегает дрожь. Я слышал этот голос тысячу раз. Когда он приходил домой после смены. Когда материл соседей за то, что их дети ссут в подъезде. Когда выносил приговор мне и моим братьям, если кто-то облажался.

Но он никогда не говорил так про меня.

Нас с Шуркой окутывает тьма, уличный свет сюда почти не пробивается, но мне кажется, что я весь горю, как сигаретный окурок. Если сейчас он шагнет чуть дальше, если заглянет в эту темную щель между стенами, если мельком увидит знакомую куртку, если поймает мой взгляд — все. Гроб. Не в прямом смысле, конечно. Но хуже. Потому что если он узнает, что я это я, то он сломает меня так, как не сломал бы никто.

Я не лох. Я лидер. Я уважаемый человек на районе. Но перед ним я все еще мальчишка, который раз в жизни обоссался от страха в десять лет, когда спиздил деньги у матери, а он узнал и избил меня ремнем так, что спина потом горела неделями.

Я стискиваю зубы, прижимаюсь к стене, смотрю на Шурку. В его глазах читается все: «Твою мать, Леха».

Отец стоит там, за углом, близко, настолько, что я почти чувствую запах его дешевых сигарет.

— Ладно, хрен с ними, сейчас дворников опрошу, может, кто видел, куда эти шакалы съебались.

Шаги.

Они уходят.

Я еще несколько секунд стою, глухо дыша, пока Шурка не трогает меня за плечо.

— Гром, ты че, брат?

Я молчу. Потому что я не знаю, что сказать.

Утро. Грязное, серое, пахнущее чьими-то вчерашними перегарами и дымом из чужих окон. Я тихо толкаю дверь, затаив дыхание, но скрип старых петель, как обычно, меня подставляет. Квартира встречает меня запахом сигарет, чая и дешевого мыла. На кухне за столом сидит отец, строгий, сжатый в один сплошной нерв, щелкает зажигалкой, читает газету. Газета сложена так, что я сразу вижу заголовок: «Ночная кража в киоске на улице Пархоменко. Милиция ведет расследование».

Заебись. Только этого мне не хватало.

Мать стоит у плиты, в сером халате, в старых тапках, как тень, медленно разливает чай по граненым стаканам. Не смотрит ни на меня, ни на него, будто бы и нет ее здесь. Она всегда так, когда в квартире сгущается воздух. Отец пьет чай, молчит, но это молчание опаснее любой ругани. Я стаскиваю куртку, вешаю на спинку стула, сажусь напротив него, делаю вид, что не замечаю, как он сверлит меня глазами из-под газетного листа.

— Ты где шлялся? — его голос как всегда ровный, но внутри у него уже идет разгон. Я это чувствую, знаю, как свои пять пальцев.

— Да с пацанами на районе, базарили, че там еще делать ночью?

— Базарили, значит, — он кидает газету на стол. Я читаю по его губам, хотя он еще ничего не сказал: «Ты за кого меня держишь, мудозвон?»

— Ты опять с этими отморозками? — говорит он, пальцем тычет в статью. — Видел уже, нет? Ночь, улица Пархоменко, торговая точка, вскрыто окно, украдены сигареты. Это ты, сука?

Я делаю лицо кирпичом. Я так врал всю жизнь. С первого раза, когда накосячил в садике и сказал, что это сделал кто-то другой, до момента, когда начал таскать у него сигареты и мазать пальцы машинным маслом, чтобы не палиться.

— Да я вообще домой давно пришел, ты чего?

Говорю это ровно, спокойно, чуть-чуть обиженно, как будто даже задело, что он меня в таком подозревает. Отец прищуривается, втягивает в себя дым.

— В глаза мне смотри. Ушлепки! Вы все два раза на второй год оставались. Позорище! Людям в глаза стыдно смотреть. Этот Зорин отец алкаш, Костян твой с бабкой живет. Серый еще ничего, но тоже в вашей шайке-лейке ведет себя как козел. Если это вы — я тебе яйца на голове бантиком завяжу! Понял?

Я смотрю. Уверенно, спокойно, без тени сомнения. Еще бы, за столько лет я эту игру освоил лучше, чем таблицу умножения.

Он почти верит.