И тут — щелчок. Скрип окна. Оно распахивается. Там она. Катя. В домашней кофте. Волосы распущены, глаза большие, как будто только проснулась. Перепуганная, растерянная, хрупкая — и в этот момент я вижу: не училка она. Не жена ментовская. А девчонка. Простая. Настоящая. Такая… домашняя. Моя.

— Катяяя, Катерина, эх, душа! — мы хором орем, не попадаем, фальшивим, но пели бы и в аду, если бы она слушала.

— До чего ж ты, Катя, хороша! — добиваю я, глядя на нее снизу вверх, с этой чертовой дохлой геранью в руках и с дыханием, что еле ловится.

А внутри у меня все дерется. Потому что я сейчас грязный, мокрый, сумасшедший. Украл цветок. Ору под окнами, как идиот. Но хочу, чтобы она видела. Чтобы знала. Чтобы почувствовала хоть краем, как у меня все внутри болит, как колотится, как я вдыхаю ее, будто воздух кончился, а она осталась.

Катя смотрит на меня с окна. И я понимаю — увидела. Услышала. Поняла. Пусть не все. Но хоть что-то. Хоть кусок этой моей пацанской, тупой, обостренной любви, которая лезет наружу через снег, холод и вонючий горшок с засохшей геранью.

А мне и этого хватит. Сегодня.

Окно хлопнуло, как будто смачно пощечину дали — не мне, а самой себе. Я сразу понял — выйдет. Она выйдет. И вышла. Через пару минут. Быстро, но не бегом. Как будто шла на казнь, но не собиралась умирать. Шарф белый, накинут как капюшон, пальто серое, застегнуто небрежно, руки в карманах, глаза бешеные. Вышла — сразу взгляд в упор, будто сейчас врежет, и не словом.

— Ты совсем поехал, да?! — прошипела, не повышая голос, но так, что под дых сработало. — Что ты устроил?! Песни, цветы, люди кругом! Тебе жить надоело?

Я улыбнулся, не двигаясь. Смотрю, как снежинки на ее волосах тают.

— Жить надоело — это когда с тем, кто в глаза не смотрит. А я пришел к тем, кто смотрит. Хоть и косо.

— Не умничай, — бросила она жестко. — Уйди отсюда. Сейчас же. Пока никто не увидел.

— Да поздно уже. Бабки вон с третьего уже ставки ставят — уйдешь ты с цветком или с вызовом ментов, и уверен ментов долго ждать не понадобиться, как минимум одного…

— Это не смешно, Леша. — Голос железный. — Это не кино. Мой муж скоро вернется. И если он…

— Да знаю я, — перебил. — Видел. Смотрел, как он тебя за локоть тянул, как будто вещь с помойки. Но я ж не к нему пришел, а к тебе. Понял, что хочу, и пришел.

— Ты мой ученик, мать твою. — Ее лицо побледнело, но не дрогнуло. — Ты в моем классе сидишь! Я не имею права даже разговаривать с тобой вне школы!

— Ну не разговаривай. — Пожал я плечами. — Можешь молча взять цветок и пойти. Или просто плюнуть мне в лицо, если легче станет. Только не ври, что тебе все равно. Ты ж вышла. Не потому что испугалась — потому что ждала. Хоть и жалеешь теперь.

— Я не жду. И не жалею. — Ее губы поджались. — Я просто понимаю, что если сейчас не остановлю это, то потом будет хуже. И тебе, и мне.

— Ты думаешь, я из тех, кто боится хуже? — ухмыльнулся я. — Катя, я с детства с хуже на «ты». Мне бы раз в жизни — лучше. И ты, прости, по всем признакам — именно оно.

Она дернулась, как будто я ей под дых зарядил.

— Лучше бы я не полезла тогда в тот сарай, — выдохнула. — Лучше бы не помогала.

— Но полезла. — Смотрю в упор. — Значит, что-то щелкнуло. А теперь назад хочешь? Не получится. Я уже знаю, какая ты. Когда глаза не лгут. Когда руки дрожат. Когда бинт замедляется, потому что не хочешь отпускать.

— Уходи, — сказала она. — Не надо этих слов. Не надо вообще ничего. Просто… уходи. Навсегда.

Я кивнул, сделал шаг назад. Цветок — все еще в руке. Глянул на него, потом на нее.

— Ладно. Ухожу. Но цветок оставлю. Поставишь на окно — пусть напомнит. Что один пацан с Зареченки решил, что ты не просто училка, а человек, которого можно хотеть не телом, а целиком.

Я положил горшок на лавку рядом, разворачиваюсь, ухожу. Медленно. Снежинки врезаются в лицо, как песчинки в глаза. Не оглядываюсь. Но слышу, как она стоит. Не уходит. Не бежит. Стоит.

Костян