— Не, — сказал я, — не по-пацански это. Надо чтоб они поняли: с Зареченскими шутки — как гвозди в гроб. Можно поиграть, но больно будет потом.

Рыжий заржал, хлопнул меня по плечу:

— Есть идея. Помнишь, как мы тогда у Васьки в гараже дымовуху делали?

— Ну, когда у него весь погреб в сауну превратился? — Костян скривился. — Чуть бабка соседская в реанимацию не угодила.

— Именно, — я кивнул. — А давай устроим им баньку. Парилку, блядь, от души.

Подвал у них всегда был полон хлама, тряпья, коробок. Мы не стали церемониться — Шурка полез внутрь, как в родной погреб, я — за ним. Пахло мышами, потом и дешевым самогоном. У стены валялись газеты, старая ватная куртка, рядом — банки, провода, тряпки. Все, что надо, чтобы устроить «подарок».

— Вот тебе и гриль-зона, — хмыкнул Рыжий. — Осталось только шашлыки разложить.

— Не шашлыки, а сюрприз, — сказал я, нащупывая зажигалку. — Они хотели огня? Щас получат.

Шурка смочил тряпки из баклажки с каким-то техническим говном — пахло, как в аду. Мы забили угол, как пугало: тряпки, бумага, доски. Я выдернул кусок проволоки, подцепил к дверной ручке — чтобы при открытии все загорелось от искры. Рядом поставили банку с тухлой селедкой и остатками табака — чтоб вонь была, как от стаи дохлых котов.

— Вот теперь красиво, — сказал Костян, пятясь назад. — Урок вежливости на всю жизнь.

— А если взорвется? — шепчет Рыжий, в глазах искры.

— Значит, не зря жили, — хмыкнул я.

Шурка хлопнул дверью, натянул капюшон:

— Все, сваливаем. Если че — нас тут не было. Мы культурно мимо шли, воздухом дышали.

Мы отходили, смеясь, но внутри был огонь. Не от того, что что-то подожгли. От того, что не дали свалить им просто так. Мы не мстили — мы ставили точку. Их не было — но теперь они узнают, что мы приходили. Что ждали. Что были готовы. И это страшнее любого удара. Потому что страх — это не когда тебе бьют по роже. Страх — это когда ты знаешь, что к тебе придут. Не в окно, не в дверь. А в самую душу. С огнем. С дымом. С ухмылкой на губах. С запахом настоящей уличной злости.

Утро было липкое, как руки после дешевых конфет. Кофе на плите шипел, как змея, хлеб поджаривался на масле, а мама — как всегда, будто танцевала между шкафами и кастрюлями. Тихо, по привычке, с той самой нежностью, которую у нас не выжгло даже время. Я сидел за столом, разглядывал пузырь в клеенке, ел не торопясь, как будто этим можно было оттянуть реальность. За окном кто-то матерился на голубей. Кухня дышала обычным: утром, тишиной, запахом масла и привычного молчания.

Пока не открылась дверь.

Он вошел, как сквозняк — сразу по позвоночнику. Не хлопнул, не топнул, просто появился, и воздух в кухне стал тонким, как лед. В форме, как всегда. Даже дома он был не муж и не отец, а Милиционер. С большой, черной буквы. Ремень натянут, лицо выбрито, глаза острые, как гвозди. И в этих глазах — ничего. Даже не злость. Пустота, вырезанная по линейке.

Мама всполошилась сразу. Будто он не вошел, а солнце встало.

— Доброе утро, сейчас все подогрею, я как раз…

— Не надо, — спокойно, но так, что у мамы руки задрожали. Он сел. Напротив меня. Спина ровная, взгляд четкий, без миганий. Как допрос. Только вместо протокола — тарелка с кашей, вместо дежурного — мама у плиты.

Я не сразу поднял глаза. Смотрел в хлеб. Потому что этот взгляд я знал. Он не просто копал — он копал вглубь, до костей, до сраной совести, которой у меня давно не осталось.

— На Заречной, — начал он, будто просто рассуждал, — «шестерку» угнали. Красную. Ночью. Камера, конечно, ни хера не работает, но один мужик видел. Говорит, молодняк, четверо. Один в кепке, другой с бычком в зубах. Пели… — он щелкнул пальцами. — Васюта. Ну, этот… январь.

Я поднял глаза. Спокойно. Медленно. Как будто мне плевать. Хотя внутри уже подкручивало.

— Не знаю. Я спал.

— Ага, — кивнул он. — У Костяна, наверное?

— У Рыжего. Шурка тоже был.

Он качнул головой.

— Шурка… — хмыкнул. — Этот ваш Шурка — как бензин рядом с огнем. И ты туда же.

Он отпил кофе, посмотрел на меня поверх чашки. Вроде бы улыбка, но не теплая — такая, как будто он уже принял решение, и теперь просто любуется, как тебя будут давить прессом.

— Что ты делал вчера вечером? До того как пришел к "Костяну".

— Гулял.

— Где?

— У подстанции.

— Музыка была?

— Нет.