Мои пацаны не заметили, что я замер. Не заметили, как сжались у меня кулаки. Я сделал вид, что просто поправляю куртку. И в голове, как всегда, в такие моменты — щелкнуло. Эта херовая гениальность, что приходит ко мне, когда надо — и особенно, когда не надо.

Взгляд сам скользнул в сторону. И застыл.

Балкон. Первый этаж. Старушка Валька. Полуслепая, но цветочки свои холит, как драгоценности. Под пленкой, под банками, прям как инкубатор. Рядом с подъездом. Удобно. Логично. И тепло. Горшочки стоят аккуратно — один с фиалкой, второй с каким-то дохлым розовым, третий вообще с сухой геранью, но я в тот момент видел не цветы. Я видел — шанс. Глупый, детский, идиотский. Но — шанс.

Я зыркнул на пацанов.

— Пацаны, есть тема.

— Какая еще, блядь, тема? — Рыжий щурится.

— Надо один горшок с цветами забрать. Вон, с балкона.

Шурка приподнял бровь.

— Ты че, к Вальке решил в огород? У нее там кот дрыхнет, она сковородкой втащит, не раздумывая.

— Она уже спит. Я видел. Шторы задернуты. Там балкон неплотно закрыт, — говорю, будто хладнокровно, а у самого сердце так и долбит. — Пацаны, просто подсадите. Дело двух минут.

— Бля, тебе че, жить надоело? — Костян захохотал. — Или ты ботанику решил подтянуть?

— Они кому? — хмыкнул Шурка. — Только не говори, что это Насте, а то я сейчас блевану от умиления.

Я ухмыльнулся. Скосил глаза в сторону, затянулся и сказал:

— Девчонка одна есть. Особенная.

Они переглянулись. Все. Этого хватило. Молчание в три секунды. Знание, что я не скажу имени. Но и не надо.

— Давай сюда, Ромео с Зареченки, — усмехнулся Шурка. — Только быстро, пока бабка не вылезла.

Меня подкинули, как мяч. Я схватился за перила, подтянулся. Окно действительно было не до конца закрыто. Скрипнуло, как душа моя при виде Гены. Я сунул руку внутрь, взял ближайший горшок — с засохшей геранью, вроде бы. В темноте — не разглядеть. Но для нее — сойдет. Главное — не цветок. Главное — что он сорван.

Пацаны приняли меня, как будто спасали из-под завала. Я приземлился, сел на корточки, уставился на эту герань, как на сердце собственное, вырванное с мясом.

— Ты больной, Гром, — сказал Костян.

— Мы и раньше это знали, — добавил Рыжий. — Но чтобы цветы у бабки тырить — это уже диагноз.

— Она хоть в курсе, что ты в нее по уши? — спросил Шурка.

Я пожал плечами. И улыбнулся. Сигарета дотлела до пальцев.

— Пока нет.

— Ну, теперь узнает. Если, конечно, цветы с привкусом пыли и кошачьей шерсти ее не испугают, — буркнул Шурка и хлопнул меня по спине. — Пошли, Валька уже, чую, ружье ищет.

Мы ушли быстро, а я нес этот дурацкий горшок в руках, как будто это был первый подарок в жизни, сделанный не по приколу, не на спор, а откуда-то из самой тьмы под кожей . И пускай завтра он завянет. Главное — чтобы она хоть раз улыбнулась. Хоть раз. Из-за меня.

Я сказал, что ща вернусь, пацаны заржали, как будто я объявил, что жениться иду. Шурка кричит мне вслед: «Ты, Гром, если ей цветок отдашь — скажи, чтоб поливала каждый час, а то он уже сдох!» Рыжий визжит, Костян хохочет, хлопают по спине, как на расстрел отправляют. А я только молча накинул капюшон, зажал горшок в руках и пошел. Нет, не пошел — попер, как на дело, как на исповедь, как в последний бой. Только снег начал идти. Первый. Белый, как спесь у ангела. Мягкий, легкий, будто с небес кто-то решил: «Давайте Громову шанс. Один». Он ложился мне на плечи, на ресницы, а я шел, не сбавляя шаг. Сердце било в горле. Дыхание срывалось, как в драке — рвано, жестко. Я подбежал к ее подъезду, встал, как вкопанный, выдохнул пар, глянул вверх.

Свет горит. Она дома.

— Катя! — позвал я.

Тихо. Снег шуршит. Лишь шаги где-то вдалеке.

— Катя!! — громче. Сердце колотится. Цветок в руке дрожит, как и я.

Сзади вдруг:

— Катя-Катерина! Маков-цвет! — голос. Шуркин. Удар молнией по спине. Оборачиваюсь — троица моя стоит в сугробе, как хор алкашей с душой бардов. Шурка ухмыляется, Рыжий дирижирует, Костян уже вставил спичку в зубы, как будто микрофон.

— Без тебя мне сказки в жизни нет! — в три глотки, как в кабаке.

Я не сдержался. Улыбнулся, широко, до боли в щеках, и, повернувшись к окнам, крикнул, будто сердце наружу выплюнул:

— В омут с головою!! Еееесли не с тобою!!!