Я много думал…Так много, что казалось, расколется череп от этих мыслей. И все они только о ней. О моей сводной сестре с огненными глазами и дьявольским взглядом, от которого дымится кожа и адреналин, бурлящий в крови, разъедает вены. Я искал в себе крупицы ненависти к ней и не находил больше ни одной. Все они рассыпались в пыль от каждой ее улыбки, подаренной мне. Ни одна женщина не смотрела на меня, как она. Ни одна из них не умела так прикасаться ко мне. С каким-то невероятно искренним восторгом. Ее приводила в трепет каждая ласка, которой она так щедро одаривала меня. Я не привык, чтобы меня трогали настолько часто и настолько нежно. Женщины, которых я брал, оставляли на мне следы укусов и борозды от своих когтей или плетей. Последний раз с любовью ко мне прикасалась моя мать. А теперь это делала ее дочь. И я с дрожью наблюдал за выражением ее ослепительно красивого лица, когда кончики тонких пальцев пробегали по моей груди, по напряженным мышцам, которые тут же расслаблялись, чтобы напрячься снова от адского желания еще больших прикосновений. Она покрывала поцелуями мое тело с такой жадностью, что мне хотелось выть от триумфа и понимания — я ей нужен. Я — никто и ничто. Без гроша за душой. А она опускается передо мной на колени и поднимает ко мне пылающее страстью лицо, целуя мои руки, которые только что алчно ласкали ее лоно и пропахли ее ароматом.

И я понимал, что ничем не заслужил все это чудо, все это аномально неправильное счастье, ей нет никакой выгоды от связи со мной, кроме позора и риска, что кто-то узнает и разнесет весть по всему Мендемаю. И тогда ее ждет прилюдная казнь. Жуткая и позорная, когда тело девушки оскверняется целым отрядом солдат, виновной выжигают на щеке или на лбу клеймо в виде круга с треугольником внутри — это означает, что она обязана покорно принадлежать каждому, кто ее захочет. Хуже шлюхи, хуже рабыни, и несчастную может унизить, избить или вовсе убить любой, кто пожелает, а потом, если сильно повезет, кто-то возьмет ее в содержанки и поставит внутри треугольника свои инициалы тем самым делая ее своей собственностью, но лучше вонзить себе хрусталь прямо в сердце.

Здесь свои идиотские законы — демоница должна оставаться девственной до замужества и в то же время может предаваться самому жуткому разврату, будучи уже замужем, если муж готов закрывать на это глаза. А так как браки в нашем пекле заключались в основном по политическим соображениям, физическая верность обоих супругов не имела ни малейшего значения. Впрочем, если муж желал, он мог наказать таким же образом и свою неверную жену. В Мендемае царил патриархат. Женщина не имеет свободы слова, пока ее мужчина эту свободу не дал.

Лиат рисковала сейчас всем, что у нее есть, и именно это сводило с ума. Понимание, что ей нужен именно я. Раб. Ее вещь. Она не могла скрывать свои эмоции, горела как тысячи свечей в каменоломнях под землей, пылала и источала прекраснейший аромат влюбленной женщины. Я чуял его за версту, как дикий зверь. Я реагировал на него лихорадкой похоти и отчаянного желания ощутить его на своих пальцах и волосах. Иногда я сам сдерживал ее. Осаждал, чтоб никто не заметил этого голодного блеска в наших глазах. Чтоб держала себя в руках при слугах и рабах, а особенно при воинах.

«— Думай тише, моя принцесса. Мне кажется тебя слышат все демонические расы. И даже смертные.»

Перекидывая камень из ладони в ладонь, отшвыривая в сторону и глядя на нее из-под приспущенных век, заслоняя лицо рукой от палящего солнца. Пришла днем. Не дождалась ночи, моя девочка. Ослепительно красивая в одном из своих шикарных нарядов, который, скорее, подошел бы для званого вечера в замке ее отца, чем для посещения полуразрушенных бараков с осевшей копотью на стенах, ступая маленькими ступнями по грязи с пеплом, смешанными с красным песком.

«Думаю, как хочу, инкуб. Я сама хозяйка себе и своим мыслям.»

И этот вздернутый подбородок, заставляющий ухмыльнуться в ответ.

«С каких пор к рабам на стройке приходят в одеяниях для приемов?»

«Я. Сама. Себе. Хозяйка.»

Провоцирует. Всегда дерзко и нагло провоцирует и ждет реакции… и она следует немедленно — рывок вперед, цепь на ее шее, и вот она уже прижата грудью к каменной стене полуразрушенного барака, тяжело дышит в предвкушении, пока я приспускаю штаны, чтобы взять ее сзади, закатывая глаза и рыча ей в затылок.

— Когда ты подо мной, Ли-а-а-ат, я твой хозяин. Слышишь? Я!

Затягивая цепь на горле сильнее и долбясь в нее со всей дури, чтобы ломала когти о камни, содрогаясь от каждого мощного толчка, и остановиться перед тем, как ее накроет, чтобы прохрипеть ей в ухо:

— Скажи: «Ты — мой хозяин». Скажи это! Ну же! Скажи!

И она хрипит от удушья, но не говорит, маленькая стерва. Пока я сам не выдерживаю и не срываюсь в дикую пляску, в сумасшедший ритм, от которого покрываются кипящим потом наши тела, и только тогда она прерывисто шепчет, задыхаясь:

— Ты мой…мой…хозяин — и содрогается на этих словах от наслаждения.

А потом она долго целует меня в губы, слизывает своим острым язычком пот с моего лица. Сжимает тонкими пальцами цепь на моих запястьях.

— Скоро я смогу их снять с тебя… скоро… верь мне, Арис. Мой… ты мой.