Зима… ветер. Он завывает между деревьями, и я иду босая по снегу, оставляя кровавые следы. Иду вперед… меня что-то манит зовет, и я не замечаю, что там, под белоснежной коркой, торчат лезвия бритвы. Я режу ноги в кровь и все равно иду. Два аккорда… Черное и Белое… На мне вот это черное платье, и я иду по белому снегу… а там, вдалеке, меня зовет он… за огненной стеной… Еще аккорд… пальцы порхают быстрее.

Я не чувствую боли, потому что ОН зовет меня… хочет мою агонию и уверен, что буду идти за ним, и я желаю смерти, потому что он ее хочет, я дам ему все что попросит… Босые ноги касаются огня, алые языки сжигают плоть, а он там, за этой стеной, и я тяну к нему горящие руки… он улыбается мне, видя как я умираю… Белая клавиша… Черная… Черная… последний аккорд.

Позади меня кто-то стоит. Я все еще с закрытыми глазами, а перед ними ноты… они впечатываются в мои мозги, разъедают их, как клеймо, словно память съедает картинку, которую я видела, когда играла свою новую песню, которую еще никто не слышал… Возможно, и не услышит. У нее еще нет слов… но они будут. Кровавые и болезненные, они порежут меня, как острые бритвы под снегом.

— Впервые слышу эту музыку.

Вздрогнула и открыла глаза, хотела захлопнуть крышку рояля, но сильные пальцы Андрея удержали. Я увидела, как сверкнуло обручальное кольцо на безымянном. Стоит позади меня, очень близко, я улавливаю слабый запах коньяка, табака и его тела. Хочется испытывать яростную обиду за унижение, за едкие слова… за ненависть, обрушенную на меня камнепадом… и не могу. Внутри нарастает смятение, оно поднимается медленно, волнами.

— Сыграй еще раз… Завораживает.

Я судорожно сглотнула, но ничего не ответила. Его голос. Очень тихий… интонация… она иная. Как же все это действует на меня, словно оттенки эмоций зависят от этого низкого тембра, от него слегка кружится голова.

— Я давно не слушал музыку. Очень давно. Именно звуки рояля. Сыграй для меня, Александра.

Не знаю, почему, но я нажала на клавишу, словно жалобный стон, зазвенел под пальцами, и его рука перед глазами, все еще придерживает крышку. Слишком близко. Не вижу, но чувствую, сейчас это острее, чем видеть… знать, что он настолько рядом.

Неуверенно, медленно опять беру аккорды и смотрю на его запястье под белоснежным манжетом рубашки, на дорогую запонку, часы. Продолжаю играть. Обычный мотив начинает обрастать отдельными интонациями, минорными… громкими и тихими… яростными и нежными.

Прикоснулся к моему плечу, и в горле пересохло, сердце забилось быстрее, а дыхание стало едва слышным… словно я боялась вздохнуть, завибрировал каждый нерв. Прикосновения обжигали, а когда подушечки пальцев коснулись голой кожи на шее я замерла.

— Играй, — шепот обжег, и я перестала дышать, медленно набирая темп аккордов. Он касался там, где остались следы от его пальцев. Словно проверяя, причиняют ли боль… Да… больно… но не физически, больно внутри, потому что эта странная, дикая ласка разорвала меня изнутри на мелкие кусочки.

Я никогда не представляла себе, что могу ТАК реагировать на мужчину. Мужчину, который всего пару часов назад с ненавистью смотрел мне в глаза, и я видела в них свою смерть… сейчас мое сердце почти не билось, оно затаилось.

Я почувствовала, как его ладонь, едва касаясь, нежно гладит мою руку от локтя, поднимаясь выше и заставляя трепетать, захлебываться восторгом и невероятным обжигающим возбуждением. Словно под его пальцами кожа наэлектризовывается и становится до боли чувствительной.

Дыхание участилось. Я опять не понимала, что сейчас происходит, но мне нравилось… настолько нравилось, что закружилась голова. Я играла медленно, чувствуя, как закрываются глаза. Ладонь скользнула по ключице к шее и легла на горло, слегка касаясь кожи.

Я не могла дышать.

— Больно? — прошептал мне в затылок, и я судорожно сглотнула.

Снова очень осторожно погладил, костяшками пальцев, а у меня от наслаждения по телу прошла волна неконтролируемой дрожи.

— Нет, — не узнала собственный голос, прозвучал глухо, скорее, как эхо.

— Твоя кожа… она нежнее шелка. Гладкая и горячая. Очень горячая.

Меня опять накрывало это лихорадочное возбуждение, жажда, изнеможение. Теперь его пальцы повторяли очертания плеч, шеи, скул, коснулись губ, и я снова замерла.

— Играй, — приказал властно.

— Что играть? — спросила и поняла, что готова исполнить что угодно, лишь бы это не прекращалось.

— Что-нибудь…

Музыка, казалось, врывалась в сознание и сплеталась с прерывистым дыханием.

— Когда я прикасаюсь к тебе, ты дрожишь… такая хрупкая, нежная…

Он словно говорил сам с собой, опутывая меня этим голосом, погружая в какое-то лихорадочное безумие. Андрей вдруг резко крутанул стул вместе со мной, разворачивая к себе, и облокотился руками о рояль. Раздался нестройный рев аккордов. Наши взгляды встретились.