Анечка стащила с мужчины рубашку, целуя его шею, облизывая острым язычком его смуглую грудь, увлекая гостя на кушетку. Он наблюдал за ней из-под прикрытых век, пока она извивались змеей около его ног, ластилась, как котенок, и вдруг резко привлек ее к себе, долго смотрел ей в глаза, а потом, не спуская с нее взгляда, подозвал к себе вторую девушку — Зайну, когда та подошла, он схватил ее за горло и насильно поставил на колени.

— Давай, соси, а она пусть смотрит.

Пока вторая Невеста ритмично ублажала гостя ртом, он не сводил пустого взгляда с Анечки, он гладил ее волосы и трогал ее губы, потом сдавил ей скулы с такой силой, что на глаза слезы навернулись:

— Смотри, сука, смотри, я сказал. Смотри, как я при тебе других… смотри и знай, что потеряла.

Потом отшвырнул от себя блондинку и грязно выругался, притянул к себе Анечку, развернул спиной, толкая на ковер, и, привстав с кушетки, овладел ею, хрипло рыча и притягивая ее назад за волосы, заставляя прогнуться и принять его еще глубже. Она закусила губы. Надо терпеть. Ведь потом могут и порошка дать.

— Мать твою, — взвыл громко и смел с маленького столика бокалы и блюда с фруктами и шоколадом.

По его обнаженному телу проходили судороги удовольствия, вены выступили под бронзовой кожей. Девушка видела отражение в зеркале на стене. А потом он схватил Анечку за горло и начал давить. Сильно давить. Так сильно, что она хрипела и извивалась под ним, кричать не могла. Только билась и хваталась скрюченными руками за воздух. В этот момент он с рыком кончил, и его руки разжались, и Анечка рухнула на ковер, задыхаясь, хрипя и рыдая от ужаса. Она ползла к стене от своего мучителя и смотрела на него расширенными глазами, стараясь сделать еще один вздох.

Гость, обезумевший, со страшным искаженным лицом пепельного серого цвета, с проступившими венами на лбу смотрел то на свои руки, то на Анечку.

— Я ее… я ее чуть не задушил. Блядь. Ты почему не остановила? Я ее… твою ж мать.

— Живая она. Слышишь? Давай успокойся. Возьми еще анестезии. Все. Проехали.

Зайна все это время верещала, и женщина влепила ей пощечину.

— Заткнись.

Та тихо заскулила и отползла к Анечке, все еще хватающей широко раскрытым ртом воздух и сжимающей свою шею руками.

— Пусть их уведут отсюда. Убери их.

Анечка даже не обернулась на гостя, когда их затолкали обратно в подвал. Ей было страшно. Этот человек с бородой и пустыми глазами внушил ей самый дикий ужас. Он был настолько красивым, насколько жестоким и непредсказуемо опасным.

Но самое страшное ждало ее на утро, когда вернулся Шамиль. Он отдал Анечку своему гостю. Навсегда.

Она видела, как они обнимаются и пожимают друг другу руки. Шамиль называет его братом… Когда они сели в машину, мужчина с бородой бросил на колени Анечки, укутанной во все черное, с черным хиджабом на голове, шоколадку.

Недоверие рождается внезапно. Просыпается где-то далеко в подсознании и тут же, подняв голову, начинает подтачивать вас сомнениями. Я всегда доверяла Андрею. Для меня он был самым уравновешенным, спокойным и рассудительным из всей нашей семьи. Я часто вспоминала тот первый день, когда мы с ним познакомились, когда увидела его и ощутила эту привязанность, это родство и понимание, что вот она самая надежная спина. Вспомнила и сейчас… ощутив привкус горечи во рту, с каждой мыслью о Максиме я ощущала этот привкус все сильнее.

"— Пусть останется, — хрипло сказал он, справившись с болью, приподнял меня, заставляя посмотреть на себя, и стиснул челюсти, когда увидел заплаканные глаза и синяки под ними.

— Не спала, да, сегодня?

Я кивнула и провела пальцами по его колючей щеке, потом посмотрела на повязки и почувствовала, как дрогнул мой подбородок…

— Царапины, мелкая. Заживет как на собаке. Почему дома не ждала? Как нашла?

— Я ждала. Сутки. Потом денег взяла у тебя в ящике… — замолчала, ожидая реакции после того, как призналась в том, что снова лазила в его комнате, — и поехала по больницам. Искать. Я все верну.

Он усмехнулся уголком рта и сам, видать, не заметил, как вытер слезу с моей щеки большим пальцем. Как нежно он тогда смотрел на меня. В его взгляде еще не было страсти, не было огня. Он был чист и не замутнен яростью. Там жила абсолютная нежность, на какую только мог быть способен Зверь. А я… как же безумно уже тогда я его любила.

— Вернешь. Как-нибудь. Видишь вон того парня?

Он кивнул на высокого темноволосого мужчину, который обнимал светловолосую женщину и девочку лет тринадцати и бросал взгляды в нашу сторону.