С ума сойти, какая же она чувственная, страстная. Извивается, сводит с ума, заставляет погружаться глубже, впиваясь своими короткими и острыми ноготками ему в ягодицы.

Сумасшедшие шлепки тело о тело… Подхватил под упругую попку, развернулся, усаживаясь на капот и опрокидывая ее на себя, так, чтоб стала коленями на машину, и он мог видеть, как ее грудь подпрыгивает вверх, как Нина запрокидывает голову и заставляет его рычать от дикого нетерпения, от сумасшедшей силы воли, чтобы не кончить немедленно.

Как же нагло и дико эта девчонка скачет на нем, а член бьется внутри ее тела, достает туда, где оно кончается, цепляет что-то внутри, и она воет от этих толчков.

За волосы к себе, обхватывая поясницу, ускоряясь, хватая ртом красные соски, кусая их в исступлении, засасывая глубоко в рот с довольным мычанием.

Резко поднял со своего пульсирующего члена и снова насадил, не отрываясь от этих глаз… и видит те глаза. Или они одинаковые… Смотреть в них так правильно, так естественно. И он кончит вот-вот, его разорвет к такой-то матери под этим пьяным взглядом синих глаз. Только та…та никогда его вот так не хотела. Никогда не отдавалась сама. А он мечтал, Дьявол свидетель, как он мечтал, что однажды она точно так же будет кричать и извиваться на нем, стонать и закатывать глаза.

Опять подхватил Нину и встал, продолжая толкаться даже так, стоя, удерживая ее на весу, снова уложил на капот спиной, забрасывая стройную ногу к себе на плечо, упираясь руками возле ее головы и толкаясь с надсадными рыками. Быстрее и быстрее. Пока она не закричала, выгнулась, стискивая его член, выдирая из него оргазм следом за ней. Оргазм, заставивший его закричать и бешено спустить в нее свое семя. Под судорожные спазмы ее экстаза, кончал и мотал головой от запредельного адского кайфа.

Задыхаясь, смотрят друг на друга, вздрагивая после наслаждения, подался вперед, прижался лбом к ее лбу, выдыхая со свистом, поглаживая ее волосы, не отпуская, не выходя из ее тела, нашел горячие покусанные губы. Потерся о них своими губами.

— Поехали, — прохрипел в этот рот и уже знал, что не домой. Он повезет ее в гостиницу, чтобы убедиться, что ему не показалось, а еще, чтобы не отпускать. Не сегодня…

— Нет… Мати, — выдохнула, оттягивая его от себя.

— Что?

— Мати плачет… я знаю.

— Проверим… и, если нет.

— Плачет, — с уверенностью сказала и сжала ворот платья.

Альварес набрал номер жены, убирая с лица Нины влажные пряди волос.

— Что? — злобно выкрикнула жена.

— Что делаете?

— Ничего. Слушаю, как твой сын ревет в своей комнате. Я говорила тебе, что эта няня все портит. Она приучила его спать с ней, приучила к сказкам и укладываниям. Дети не должны портить жизнь родителям и… где ты, черт тебя раздери?

— Я скоро приеду. Посиди пока с Мати.

Отключил звонок.

— Откуда ты знала, что он плачет?

— Он сказал мне… плачет каждую ночь.

— Мати не разговаривает.

А сам не может удержаться и трогает, и трогает ее лицо, ее веки.

— Мати уже давно разговаривает, Арманд…

— Давно?

Она кивнула.

— Как ты это делаешь с нами? С ним и со мной? Ты закодирована сводить с ума мужчин Альварес?

— Не знаю… поехали, пожалуйста.

Дернул ее к себе.

— У кого ты была сегодня?

— Забирала бумаги у своего юриста.

— Какие бумаги?

— А я должна все рассказывать? Это не обговаривалось в договоре.

Словно дала ему отрезвляющую пощечину.

— Не должна. Поехали.

Стащил ее с капота, поставил на ноги, и, когда пошатнулась, подхватил на руки и отнес на переднее сиденье.

Он специально такой… Это игра. Только сердце замирает и бьется, замирает и бьется. Арманд никогда не был таким с Таней. Точнее, был. Один раз. В том парке с чертовым колесом. И все. Потом она видела только циничного зверя-потребителя, который унижал и топтал, понукал и ласкал через унижение. И внутри диссонанс. Как будто меня разорвало на две части. Одна из них Таня, которой сердце и душу вырезали тупыми ножницами, а вторая Нина… и они готовы сцепиться насмерть. Сцепиться за него и уродовать друг друга с бешеной яростью. Одна за то, что вторая предает, трахается с врагом и кончает с ним, а вторая за то, что первая мешает наслаждаться… мешает радоваться и чувствовать эйфорию. Как же сильно хочется забыться, отдаться этому смерчу, позволить закрутить себя и растереть в пепел.