Молчит, и я молчу. Зачем нам что-то говорить. Мы с ним умели молчать. Нам не нужно ни одного слова, чтобы говорить друг с другом. Хватает и взгляда с прикосновениями. Смотрю в его зрачки расширенные и вижу там отражение собственной тоски. Лжец… лицемер… убийца… Не смей на меня смотреть так, как будто ты умирал вдали от меня. Не смей смотреть так, как я смотрю на тебя. Я хочу продолжать тебя ненавидеть. Я обязана… Но не сейчас. Не в эту секунду, когда у меня от болевого шока дрожит все тело. Нет, не от физического, а от боли снова прикасаться к нему. Это адская пытка. У меня горит каждая пора на теле от счастья. Да, счастье бывает болезненным и может убивать и истязать похлеще, чем любое горе и потеря. Счастье, которого на самом деле у нас никогда не было. Моя дикая иллюзия, мой единственный мужчина, мой брат, мой любовник, моя жизнь. Когда я буду убивать тебя, я запомню минуту твоей смерти, и когда-нибудь я уйду за тобой в то же время. Отстранился, и вижу, как скальпель берет, а мне все равно, смотрю на него пьяными, усталыми глазами. Все еще верю. После всей боли, что он причинил мне, я ему верю… Или мне хочется умереть от его рук, чтобы потом не пережить мгновения его смерти.
Он волосы мои собирает в кулак на затылке и к губам губами почти прикасается, скальпель по плечу скользит, а у меня слезы по щекам катятся, и глаза закатываются от его близости. Проклятое пойло, не могу себя контролировать. Со стоном впивается в мой рот вместе с лезвием, вспарывающим плоть. Целует жадно, разрезая кожу, не давая увернуться, сплетая язык с моим языком, и уже от физической боли перед глазами темнеет, но его губы выдирают из мрака, а пальцы в ране пулю нащупывают. Меня вырубает на доли секунды, и снова выныриваю в поцелуе, а потом облегчение и звон железа о блюдце, а он все еще целует и гладит волосы, ладонь по голой груди скользит, размазывая кровь. Самая сильная анестезия, чистейший опиум, уносит от прикосновений его, а он грудь мою ласкает и жадно пожирает дыхание. Да, мы с ним всегда были ненормальными. Не такими, как другие. Нас могло возбуждать друг в друге все то, что нормальных не возбудит. Когда-то, когда мы первый раз клялись друг другу в любви, я вырезала на его груди свое имя, а он на моей спине– свое, и потом мы – окровавленные – занимались любовью, как обезумевшие, дикие звери, слизывая кровь друг друга и пьянея от нашей одержимости.
«Моя кровь – твоя кровь. Моя боль – твоя боль. Моя смерть – твоя смерть»
Мы не знаем, кто мы.
Сможем ли мы пересечь черту, милая, как далеко мы зайдём?
Мы словами сжигаем свои бессмертные души.
Не знаем, для чего мы нужны.
Живём без богов в сказочном прошлом.
Мы разбиваемся на части, разбивая сердца друг друга.
(с) Oleg Chubykin feat. Mike Glebow – Words Are Silent
Оторвался на секунду, а я подыхаю от разлуки, у меня сердце замирает. Верни мне дыхание, Мадан. Еще немножко. Еще несколько вздохов, прежде чем я оттолкну тебя сама.
– Ублюдок, – всхлипом в проклятые родные губы, – ненавижу, гребаный ублюдок.
И сама к его губам, дергая связанными руками, кусая, сплетая язык с его языком, мне горчит на губах, и я отрываюсь от него сама, чтобы с отчаянием увидеть слезы и у него на щеках и снова с рыданием впиться в его рот. Развязывает мне руки, и я хочу впиться ему в волосы, а вместо этого сжимаю руки у него на шее, притягивая к себе и уплывая в небытие, чувствуя, как поднимает со стула и переносит на кушетку, разжимает объятия, а я вцепилась ему в затылок и не даю оторваться от себя.
– Не уходи… не хочу просыпаться, – рыданием в мягкие губы и сцеловать его легкую улыбку.
– Ты не спишь, – укладывает на спину, – пока не спишь, но сейчас уснешь.
– Кто ты? Кем ты стал здесь, Мад?
– Какая разница, если я с тобой? За мной пришла?
– Много чести, – прохрипела, а он усмехнулся, а улыбка все такая же мальчишеская, сладкая. Не вяжется с угрюмым взглядом исподлобья и резкими идеальными чертами лица. Мне почему-то показалось, что это его первая улыбка за много лет. Бред, конечно… но я тоже его хорошо знала… а может, и не знала вовсе. Но разве можно лицемерить поцелуями, прикосновениями, лгать болью в зрачках… И сама себе в ответ – можно. Я ведь тоже лгу нам обоим. Слезами, рыданиями, объятиями. Я лгу ему правдой, и это самая страшная ложь из всей, на что способен человек.
– Скорее убить меня пришла, да, Бабочка?
Угадал… или тоже неплохо меня знаешь, но мне нельзя, чтоб ты в это поверил. Иначе у меня не получится, а я клятву дала. Клятвы нельзя нарушать. Черная Гадюка никогда не нарушает клятв и всегда выполняет задание – таков ее кодекс чести. А Найса… Найсу ты убил, Мадан. Но я дам этой слабовольной и жалкой гусенице воскреснуть и недолго насладиться тобой.
– Ненавижу…
– Знаю. Спи. О нас никому. Поняла? Не знакомы. Не виделись. Ничего. Запомни, как очнешься, меня рядом не будет, за тобой придут. Тебе тут пока не место.
– Почему? – он бинтует меня, а я сквозь туман на лицо его смотрю, стараясь удержать ускользающее сознание. В алкоголь подмешано что-то еще, иначе я бы выдержала. Я и не такое выдерживала.
– Не знаешь меня и не знала. Опасно это. Просто ничего не говори и ничего не делай. Я сам разберусь. Все хорошо будет, Бабочка. Доверься мне.
Глаза закатились от борьбы со сном, но я все же приоткрыла тяжелые веки, чувствуя, как он одевает на меня какой-то свитер и укрывает одеялом.
– Неон… тебе подходит.
– Еще бы. Только означает это не то, что ты думаешь.