– Нет. Она не виновата. Это я распространял листовки. Ты можешь сказать об этом отцу. Мне все равно. А теперь отпусти ее, мама, и извинись. Никогда больше не кричи на нее и не поднимай руку. Никогда!

Я оглядывалась по сторонам и не могла понять, где нахожусь. Наверное, потеряла сознание. На секунду показалось, что мне все это приснилось. Что я вообще у себя дома, в своей маленькой квартирке, обставленной свечами, проснулась после очередного задания.

А потом резкой вспышкой осознание – кто я и где.

Под потолком шипит тусклая лампочка, окруженная мошкарой, и я понимаю, что мои руки связаны за спинкой стула. Дернула несколько раз, чтобы осознать: на мне наручники или веревка? Веревка. Видать, наручниками мятежники не разжились. Если мне дадут пару часов, я от нее избавлюсь. Во рту привкус алкоголя и легкий туман перед глазами. Помещение на бункер похоже – без окон, потолок низкий и дверь железная. Последние воспоминания – это сильные руки Мадана и его сумасшедший запах, от которого даже боль притупилась. И голос… Боже! Как же я соскучилась по его голосу.

«Бабочка-а-а», и у меня в животе взметнулся целый вихрь бабочек ему навстречу, откликаясь и сходя с ума от счастья. Любовь не волнует, какие у меня планы, ей плевать на ненависть, она ведь сильнее, она чудовищно сильная. Она мой личный монстр, пожирающий меня изнутри и не дающий ни малейшего шанса на выживание. Эти веревки крепче любой стали, и если я позволю им захлестнуться у меня на сердце, то я пропала.

В ту же секунду дверь отворилась, и в бункер зашел невысокий, горбатый мужчина в медицинских перчатках с подносом в руках. Я инстинктивно напряглась, шевеля затекшими запястьями и пытаясь освободиться, глядя на него из-под нависшей челки. Рассмотрела на подносе медицинские инструменты и внутренне сжалась.

Про пытки на острове наслышана от Советника. Не факт, что мятежники не пытают своих пленников. В гуманность я не верила уже давно, вообще забыла, что это за слово. В нашем мире, где люди истребляли животных и себе подобных с такой же легкостью, как тушили горящую спичку, ни о какой гуманности и речи быть не могло. Здесь убивали даже за воздух. На материке снова ввели смертную казнь, когда я была ребенком, а потом узаконили и самосуд, если на нем присутствует более десяти человек, и все зафиксировано на бумаге с подписями… Вспомнилось, как отлавливали и казнили людей на улицах за любую провинность или «тяжкий» грех. Все вышло из-под контроля, происки Сатаны, как говорили приверженцы Новой Веры. Мы словно вернулись в средневековье, где церковь диктует свои правила и законы. Где человека могут сжечь на улице за пособничество Сатане, а женщину закидать камнями за прелюбодеяние. Мы оба знали, что будет с нами, если кто-то узнает о нас. Мы погрязли в самом страшном из грехов и нарушили все заповеди. Прелюбодеяние, инцест, предательство Родины. С нас кожу сняли бы живьем или четвертуют на площади перед Капитолием.

Дунула на челку, пытаясь убрать с глаз, чтобы лучше видеть ублюдка, который все еще не торопился ко мне подойти. Правильно, урод. Я опасная. Ты не зря боишься.

– Не дергайся, я только пулю достану, заштопаю. Будешь как новенькая. Завтра уже работать сможешь.

Но я слишком хорошо знала мужские взгляды, а его блестящие круглые глазки, которыми он шарил по моему телу, говорили о том, что за операцию он захочет особую плату. А точнее, он возьмет ее сам, если я позволю ему меня вырубить или вырублюсь сама. От одной мысли о том, что этот мерзкий горбун прикоснется ко мне своими короткими, толстыми пальцами, меня затошнило. Я внимательно следила за каждым его шагом, готовая в любой момент вгрызться ему в горло. Пусть только наклонится ко мне, и я выжру ему кадык, как бешеная бойцовская собака. Джен научил меня этому, и да, я уже делала это на практике. Он называл меня Черной Гадюкой именно за это. Я не брезговала убивать одним из самых жутких методов, которые могли применить далеко не все воины братства. Но я, с тех пор, как попала к Джену, жила по одному правилу: либо ты – либо тебя. Третьего не дано. Особенно если связаны руки, а противник настолько наивен, что приближается на расстояние укуса.

«Работать?». Интересно, что он имеет в виду под этим словом. Как они здесь работают? И где это здесь? Куда они меня привезли? Меня и остальных пленников. Я лихорадочно пыталась вспомнить, что по этому поводу говорил Хен, и не могла. У меня голова раскалывалась, и беспощадно тошнило от слабости.