Самого Мадана я тогда нашла у своей одноклассницы. Пирс сказал мне, где он, когда я обзванивала всех его друзей и, наконец, дозвонилась до Ломдарти, который тоже ответил мне далеко не на первый звонок. Просто Пирс был ко мне неравнодушен, и когда я вытрясла из него правду, то побежала к дому этой сучки Мардж.

Мадан и правда оказался там, наверняка благополучно трахал ее всю ночь, пока у нас шел обыск и допрашивали отца с мачехой.

Родители Мардж уехали в командировку, и, увидев несколько знакомых спортивных автомобилей, я поняла, что ночью здесь была очередная гламурная вечеринка.

Правительственный городок, как вертеп грехов и тайных пороков, где каждый притворялся праведником, ходил по воскресениям в церковь, а на самом деле хранил свои постыдные скелеты в шкафу. Лицемеры, прикрывающиеся религиозностью и готовые осудить каждого за малейший проступок, даже не подозревали, что творят их собственные дети.

Пока родители решали проблемы глобального масштаба, отпрыски, предоставленные сами себе, устраивали апокалипсис местного разлива. С наркотиками, групповушкой и алкоголем.

– Найса! Убирайся отсюда! Тебя не приглашали! – Мардж округлила и без того круглые, чуть на выкате, карие глаза, когда я оттолкнула ее в сторону и ворвалась в дом. Повсюду царил хаос. Голые парни и девушки спали прямо на полу и на диванах. Пустые бутылки валялись под ногами, дорожки наркоты белели на столах, и в доме плотно повисла завеса табачного дыма.

– Мад! Я знаю, что ты здесь. Выходи, мать твою! – крикнула я, сжимая руки в кулаки.

– Убирайся из моего дома, ведьма! – шипела Мардж, но я не обращала на нее внимания.

– Мад!

Он вышел откудова-то сверху, спустился по лестнице, в одних джинсах и босиком, выволок меня из дома за шиворот и грубо толкнул в плечо:

– Ты следишь за мной, Гусеница? Всех друзей обзвонила? Что тебе надо, м-м-м? Отвали от меня!

– Не льсти себе. Ничего мне от тебя не надо. Отца увезли на допрос.

Мадан прищурился и презрительно ухмыльнулся. От него разило алкоголем, и глаза все еще были подернуты пьяной дымкой. Я никогда не видела его таким раньше.

– Меня не волнуют его проблемы. Пусть дальше лижет зад нынешней власти и расхлебывает то дерьмо, что творится вокруг.

Я бросила взгляд на Мардж – говорит при ней, значит, они заодно. Снова кольнуло больно в груди. Со мной он никогда не был откровенен. Родной и до безумия чужой. Настолько чужой, что от одной мысли об этом меня накрывало волной чудовищной боли.

– Он твое дерьмо расхлебывает! Твое! Может, вернешься и мать свою успокоишь? У нас весь дом вверх дном перевернули.

– А зачем ей я? У них у всех есть ты. Любимая доченька. Иди подотри ей сопли. Притворись, что любишь её, лицемерка.

Я его ударила. Да так сильно, что ладонь вспыхнула болью. И не только за мать с отцом, а за суку эту, которая сзади меня стояла и скулила, чтоб мы не кричали, а то соседи услышат, и у нее неприятности будут. Так и хотелось шваркнуть ее об стенку, чтоб заткнулась. От одной мысли, что только что он ее имел, мне хотелось заорать до боли в горле и убить их обоих.

– Какой же ты урод! Самовлюбленный ублюдок, который корчится от зависти. Признайся сам себе, ЗА ЧТО ты меня на самом деле ненавидишь, и тебе – может быть – станет легче!

Он ударил в ответ. Ударил сильно, так что голова склонилась к плечу, и я пошатнулась, почувствовала, как по подбородку потекла кровь из разбитой губы. Это был первый раз, когда он поднял на меня руку. Но самое страшное – я не увидела в его глазах ненависти… он смотрел на меня с какой-то саднящей болью, и мне вдруг показалось, что это какой-то отвратительный спектакль. Для меня лично. Чудовищное представление, где Мадан и режиссер, и актер в одном лице, а зрители, которые должны поверить в реальность происходящего – это я и Мардж. И это отвратительней, чем если бы он был искренен в своей ярости.

– Ты мне никто, поняла? Ни-кто! И звать тебя ни-как! Не знаю, на какой помойке тебя вообще родили. Пошла вон! Больше никогда не следи за мной! Никогда не приближайся ко мне!

Я пятилась от него назад, вытирая кровь тыльной стороной ладони.

Не помню, как бежала прочь, вытирая слезы, захлебываясь обидой и отчаянным желанием сдохнуть. Я тогда спряталась на мысе и просидела там до самого вечера. Он не пришел за мной, как раньше, а я облизывала израненную губу и понимала, что уже и сама схожу с ума, срываюсь с какой-то грани, откуда нет пути назад. Но я там одна. Мадан не хочет быть там со мной. Он не изменился. Ничего не изменилось. Он все так же меня ненавидит. Я должна смириться… Смириться? Это слово было не про меня. Я не умела.

***

Мадан вернулся домой почти под утро, а мне не спалось… я его ждала. Я хотела раз и навсегда получить ответы на свои вопросы. Он зашел с черного хода, стараясь не шуметь, а у меня сердце в горле забилось, когда увидела силуэт в проеме кухни. Щелкнула выключателем, давая понять, что я здесь. Но он окинул меня отрешенным взглядом и прошел мимо к холодильнику.

– И тебе доброй ночи, Мадан.