– Руки убрал! Не здесь и не сейчас. Нео решает, кому мясо достанется.

– Отвали, Шан. Это теперь мое мясо. Я нашел. У меня давно своего мяса не было.

– Что там у вас? – и снова от звука голоса по телу волны электричества, и кровь закипает в венах, мешая сделать вздох. Не думала, что спустя столько лет буду реагировать на него так же… Острым отчаянным восторгом влюбленной до безумия идиотки.

– Шан бабу нашел. Себе забрать хочет.

Я сцепила зубы, видя, как к нам приближается мужчина, и каждый его шаг пульсирует в висках глухой болью. Уплывающее сознание лишь слегка смягчает эту невыносимую пытку, я кусаю губы, чтобы не заорать, когда он подходит еще ближе, и я вижу ярко-зеленые неоновые глаза, которые впиваются в меня, как тысячи острых иголок, пронизывая насквозь, заставляя начать дрожать.

– Отпустил. Мясо братства, Одноухий. Не твое.

Тот, кого назвали Одноухим, сильнее сжал пальцы па моем горле и прижал за шею к себе.

– Мое. Я выкуп отдам.

– Я сказал отпустить. Потом уладим чье. Ты знаешь, как это решается.

Смотрю на него и слышу, как учащается собственное дыхание, а из груди рвется вопль. Контроль дрожит в яростном, нечеловеческом напряжении, дергает цепи, раздирает терпение и силу воли. Зеленые глаза смотрят на меня. Ни одной эмоции. Неоновый холод. Словно не узнал. И я кусаю губы сильнее, до крови, чтобы не издать ни звука.

– Эй, Нео! Мы троих в плен взяли. Грузовик на ходу. Бензобак запаяем, и можно двигать к нашим.

Перевел взгляд с меня на здоровенного мужика, который кричал ему издалека, удерживая двоих пленных солдат за шкирки, как котят. Казалось он ростом со скалу, и один его огромный кулак был размером с мужскую голову.

– Или порешим их? На хер нам лишние рты.

– Нет, Глыба! Отгружай в грузовик. Нам нужна информация. Мясо везите с ними. Всех, кроме, – повернулся опять ко мне, прищурился, рассматривая, но все так же отстраненно, как и несколько минут назад, – кроме белобрысой – она моя. Я её ждал. А эту…, – помедлил ровно несколько ударов моего сердца, – эту тоже в грузовик.

Закрыла глаза, медленно выдыхая. Значит, все же за ней. Сучка оказалась права. Остро лезвием по сердцу, вскрывая старые шрамы до мяса.

В тот же момент тот, кого назвали Одноухим, развернул меня к себе, пристально разглядывая масляными глазками с красными прожилками на белках, голову на бок склонил.

– Мое мясо. Запомни, ты – мое мясо, и сегодня я буду тебя, – принюхался к моим волосам, – жа-а-арить.

Положил ладонь ко мне на грудь, ущипнул за сосок, а я дернулась, оскалившись, как зверь. Если б могла – впилась бы зубами ему в лицо и грызла до кости. Но в тот же момент увидела, как в горло Одноухого уперлось длинное лезвие кинжала.

– Я сказал руки убрал. Здесь нет ничего твоего, пока я так не решил.

– У тебя есть много мяса, Нео! Ты еще одну себе нашел. А мы месяцами без телок. Я трахаться хочу. Она вкусная… от нее пахнет чистой, белой сучкой. Она наверняка розовая между ног, как ракушка с материка.

Провел языком по моей щеке, в ту же секунду его пальцы разжались, и я снова рухнула на колени, глядя затуманенным взглядом на то, как Неон удерживает Одноухого за язык, поигрывая сбоку лезвием кинжала, слегка царапая его с обеих сторон, пуская кровь.

– Зачем тебе язык, верно, Шан? В нашем деле он совершенно лишний. Руки есть, глаза и ноги. Даже член. Зачем тебе язык, м? Он тебе надоел, правда?

– М-м-м-м-м-м, – мычит Одноухий и дергает головой из стороны в сторону.

– Я сказал, чтоб не трогал её?

Тот слегка кивал и мычал.

– Сколько раз сказал? ТРИ! Мать твою. ТРИ РАЗА!

– Нео! Уходим. Вертолет приближается. Все. Сваливаем.

Брат отпустил Одноухого и вытер кинжал и пальцы о его куртку.

– Живи пока с языком. Позже решим, чья она. Грузовик поведешь, понял? Пошел!

Одноухий быстро закивал и бросился к машине, а я увидела, как Неон медленно повернулся ко мне.

– Встать!

Я попыталась, но ничего не вышло. Слишком ослабла. Только пошатнулась и упала обратно. Он склонился ко мне и рывком поднял с земли, удерживая под руками. Встретилась с ним взглядом и вздрогнула, чувствуя, как саднит в груди и наворачиваются слезы. Так близко… Боже, как близко. Через столько лет. Всхлипываю, задыхаясь, а он смотрит на мою майку, по которой расползлось кровавое пятно. Обхватил пятерней мой затылок и снова в глаза… а мне кажется, в душу, в сердце. Туда, под вскрытые шрамы, солью. Так, что от боли скулы сводит, и перед глазами темнеет.

– Ма…

– Заткнись. Просто заткнись, – а пальцы грязь со щек моих вытирают, и лицо его исказилось, как от боли, сильнее волосы на затылке сжимает, и ноздри раздуваются сильно и быстро, а потом хрипло, сквозь стиснутые зубы:

– Мать твою… Бабочка-а-а!