Слова ударяют в солнечное сплетение. Воздух выбивает из лёгких. Ноги подкашиваются, хватаюсь за столешницу.

— Камран, не надо…

— Почему у всех есть папы, а у меня нет? — его голос срывается. Глаза наполняются слезами. — Саша из садика говорит, что я ненастоящий, потому что без папы.

Сердце разрывается на куски. Опускаюсь на колени перед ним, обхватываю лицо ладонями.

— Ты настоящий. Самый настоящий. И папа у тебя есть.

— Где он?

— Далеко. Работает.

— Почему не приходит?

— Не может. Работа такая.

— Плохая работа, — он вытирает слёзы кулаком. — Хочу, чтобы он был дома.

— Я тоже хочу, малыш. Я тоже.

Обнимаю его, прижимаю к себе. Он плачет в моё плечо. Маленький, беззащитный. А я не могу ему помочь. Не могу вернуть отца. Не могу даже объяснить правду.

Вина съедает изнутри. Разъедает душу кислотой. Я виновата перед обоими. Перед Камраном — потому что скрываю сына. Перед сыном — потому что лишила его отца.

Дети не выбирают родителей. Но родители выбирают, какую правду говорить детям. И моя правда — ложь.

Укладываю сына спать в девять. Читаю сказку про трёх поросят. Он засыпает на середине, уткнувшись носом в подушку. Сижу рядом, глажу по голове. Такой спокойный во сне. Ни страхов, ни вопросов. Просто ребёнок, которому снятся хорошие сны.

Выхожу из детской, закрываю дверь. Опускаюсь на пол в коридоре и позволяю себе разрыдаться. Тихо, чтобы не разбудить сына. Беззвучно, судорожно, до боли в рёбрах.

Пять лет я держусь. Пять лет балансирую на грани между двумя жизнями. В одной я — мать, которая растит сына. В другой — женщина, которая любит мужчину за решёткой. И эти жизни не пересекаются. Не должны пересекаться, потому что если пересекутся — всё рухнет.

Телефон звонит. Неизвестный номер. Беру трубку.

— Алло?

— Арина? — голос Камрана. Хриплый, усталый. — Это я. Дозвонился наконец.

Сердце замирает. Потом начинает колотиться бешено.

— Камран…

— Хотел услышать твой голос. После свидания не могу уснуть.

— И я не могу.

— Думаю о тебе.

— Я тоже.

Молчание. Слышу его дыхание. Тяжёлое, неровное. Представляю, как он стоит в тюремном коридоре с телефоном в руке. Один среди чужих людей.

— Арина, ты сегодня хотела мне что-то сказать. Что?

Горло сжимается. Слова не идут. Хочу крикнуть: "У тебя есть сын! Ему пять лет! Он только что плакал, спрашивая, где его папа!"

Но вместо этого говорю:

— Ничего. Показалось тебе.

— Не показалось. Я видел твоё лицо. Ты что-то скрываешь.

— Нет.

— Арина, не ври мне. Пять лет ты не врала. Не начинай сейчас.

Слёзы хлещут из глаз. Зажимаю рот рукой, чтобы он не услышал, как я рыдаю.

— Я не вру, — выдавливаю сквозь слёзы. — Просто… просто хотела сказать, что люблю тебя. Очень люблю.

— И я тебя люблю.

— Камран, обещай мне…

— Что?

— Что будешь мне доверять. Что бы ни случилось.

— Обещаю. Но почему ты так говоришь?

— Просто обещай.

— Обещаю.

Разговор длится десять минут. Десять минут, когда я балансирую на грани между правдой и ложью. Хочу рассказать. Не могу рассказать. Разрываюсь внутри.

Когда он вешает трубку, я сижу с телефоном в руке и плачу. От бессилия, от вины, от того, что не могу поступить правильно, потому что не знаю, что правильно.

Иду в детскую. Сын спит, раскинув руки. На тумбочке пусто — у меня нет ни одной фотографии Камрана. Ничего, что я могла бы показать сыну и сказать: "Вот твой папа".

Когда сын спрашивает, как выглядит папа, я описываю словами. Тёмные глаза, густые брови, сильные руки. Рассказываю, как он смеётся, как хмурится, как смотрит. Создаю образ из слов, потому что больше нечего дать.

Сын засыпает с мыслью о человеке, которого никогда не видел. Даже на фотографии.

А я смотрю на спящего ребёнка и понимаю — два Камрана. Один в тюрьме, другой в кровати передо мной. Оба любимые. Оба недоступные друг другу из-за меня.

Ложь — это не просто слова. Это стена, которую ты строишь между людьми. Кирпич за кирпичом, год за годом. И когда-нибудь эта стена станет такой высокой, что её уже не разрушить.