Запечатываю конверт. Даже не знаю какое по счету письмо. Интересно, сколько ещё напишу, прежде чем он ответит? Двести? Триста? Тысячу?

Вечером купаю сына. Он любит воду, плещется, смеётся. Брызгает на меня, я делаю вид, что злюсь. Он хохочет, и сердце сжимается от любви и боли одновременно.

— Мама, а где папа? — спрашивает он вдруг.

Вопрос, которого я боялась. Рано или поздно должен был прозвучать. Дети замечают, что у всех есть папы, а у них нет.

— Папа… работает, — говорю осторожно. — Далеко.

— Когда придёт?

— Скоро.

Вру. Не скоро. Ещё семнадцать лет. Когда сыну будет двадцать, а отцу — пятьдесят шесть. Они встретятся чужими людьми. И это моя вина.

— Папа меня любит? — спрашивает сын, глядя на меня огромными глазами.

Сердце разрывается пополам. Как ответить на этот вопрос? Сказать правду — что папа не знает о его существовании? Или соврать — что любит, очень любит, просто не может приехать?

— Конечно любит, — говорю, прижимая его к себе. — Папа тебя очень-очень любит.

Он обнимает меня мокрыми руками, и я плачу в его волосы. Тихо, чтобы он не услышал. Материнские слёзы — самые горькие. Потому что плачешь не за себя, а за ребёнка, который страдает из-за твоих ошибок.

Укладываю его спать. Целую в лоб, шепчу:

— Спи, мой маленький Камран. Мама всегда будет рядом.

— И папа? — сонно спрашивает он.

— И папа, — вру я. — Обязательно.

Выхожу из детской, закрываю дверь. Опускаюсь на пол в коридоре и плачу. Беззвучно, судорожно, до боли в рёбрах. Три года я держусь. Три года притворяюсь сильной. Но иногда накрывает так, что хочется выть.

Дети — это мосты между прошлым и будущим. Мой сын — мост между мной и Камраном. Живое напоминание о любви, которая выжила вопреки всему. Но этот мост висит в воздухе, не касаясь земли. Потому что один берег не знает о его существовании.

Встаю, иду на кухню. Делаю чай, сажусь у окна. Москва светится огнями. Где-то там живут люди, у которых всё нормально. Муж, жена, дети, семейные ужины. А у меня — одиночество и тайна, которая разрывает изнутри.

Телефон звонит. Незнакомый номер. Беру трубку:

— Алло?

— Арина Соколова?

— Да.

— Вам звонят из колонии. Заключённый Байрамов Камран Казбекович хочет с вами поговорить. Соединить?

Сердце останавливается. Потом начинает бешено колотиться, выпрыгивая из груди. Три года молчания. И вдруг звонок. Он хочет со мной поговорить.

— Соединяйте, — говорю дрожащим голосом.

Гудки. Длинные, бесконечные. Каждый длится вечность. В ушах шумит так громко, что почти не слышу, когда трубку берут.

— Арина? — Голос. Его голос. Хриплый, усталый, но родной до боли.

Слёзы катятся по щекам сами собой. Не могу говорить. Горло сжато комом размером с кулак.

— Арина, ты слышишь меня?

— Слышу, — выдавливаю наконец.

— Я получил твои письма.

— Все?

— Все. Больше сотни. Прочитал за последний месяц.

Тишина. Я не знаю, что сказать. Три года ждала этого момента, и вот он пришёл. А я онемела.

— Ты не предавала меня, — говорит он тихо. — Я понял. Прости, что не верил.

Плачу в трубку. Сильно, навзрыд, как ребёнок. Три года боли, страха, одиночества выходят из меня потоками слёз.

— Не плачь, — просит он. — Пожалуйста, не плачь.

— Не могу, — всхлипываю я. — Три года ждала. Три года…

— Знаю. Прости меня. За всё.

Хочу сказать ему о сыне. Слова застревают на губах. Скажи сейчас, и всё изменится. Но страх сильнее. Что если он не простит молчание? Что если разозлится, что я скрывала три года?

— Камран, я…

— Что?

— Ничего. Просто скучаю.

— И я. Каждый день.

Разговор длится пятнадцать минут. Пятнадцать минут, которые пролетают как секунда. Мы говорим о погоде, о жизни, о всякой ерунде. Не касаемся главного. Не говорим о боли, о сомнениях, о потерянных годах.

— Приедешь на свидание? — спрашивает он перед тем, как повесить трубку.

— Приеду.

— В субботу. В два часа дня.

— Буду.

— Арина?

— Да?

— Я… я тебе верю. Наконец-то верю.