— Я прощаю.

— Не надо прощать так быстро. Я заслужил, чтобы ты меня ненавидела.

— Не могу тебя ненавидеть. Пыталась. Не получилось.

Смотрю на неё и понимаю — блядь, я люблю эту женщину. Всё ещё люблю. Сильнее, чем пять лет назад. Тюрьма не убила любовь. Наоборот — очистила её от всего лишнего. Осталась только суть.

— Ты похудела, — говорю.

— Ты тоже. И постарел.

— Тюрьма старит быстрее жизни.

— Знаю.

Стекло между нами тоньше стен, которые мы построили в сердцах. Физический барьер — ничто по сравнению с тем, что мы сделали с собой за эти годы.

— Как ты живёшь? — спрашиваю.

— Работаю. Обычная жизнь.

— Есть кто-то?

— Нет. Только ты.

— Арина, я сижу здесь ещё пятнадцать лет. Ты молодая. Не трати жизнь на зека.

— Не указывай мне, как жить.

Улыбаюсь. Вот она, моя девочка. Всё та же. Упрямая, сильная. Пять лет боли не сломали её.

— Я думал о тебе каждый день, — признаюсь. — Даже когда ненавидел. Даже когда думал, что ты меня предала. Ты не выходила из головы ни на минуту.

— Я тоже. Просыпалась с твоим именем на губах. Засыпала, думая о тебе.

— Зачем ты ждёшь? Я не стою этого.

— Это я решаю, кто чего стоит.

Говорим о всяком. О погоде, о работе, о жизни. Избегаем главного. Не касаемся боли напрямую. Но она висит между нами, как тяжёлая туча перед грозой.

— Малика вышла замуж, — говорю вдруг.

— Знаю. Ты мне написал.

— За моего брата.

— Сука, — тихо говорит она.

— Арина, не матерись, — улыбаюсь я.

— Почему? Она мерзавка. Предала тебя, когда было трудно.

— А ты нет.

— Никогда не предам.

Смотрю на неё и вижу — она говорит правду. За пять лет я научился читать ложь. В тюрьме все врут — чтобы выжить, чтобы получить преимущество, чтобы не показать слабость. Но Арина не врёт. Никогда не врала.

— Почему ты веришь мне только сейчас? — спрашивает она.

— Потому что был дураком. Боялся поверить.

— А теперь не боишься?

— Боюсь. Но хочу рискнуть.

Время на свидании ограничено — двадцать минут. Двадцать минут за пять лет разлуки. Это жестоко и несправедливо. Но такова тюремная арифметика.

— Камран, я должна тебе что-то сказать, — произносит она вдруг.

Сердце замирает. По её лицу вижу — что-то важное. Что-то, что она держала в себе.

— Говори.

Она молчит. Открывает рот. Закрывает. Борется с собой.

— Арина, что случилось?

— Я… ничего. Неважно.

— Важно. Я вижу.

— Потом. Как-нибудь потом расскажу.

Не настаиваю. В тюрьме учишься не лезть, когда тебя не просят. У каждого свои тайны. Даже у любимых.

Надзиратель стучит в дверь — время вышло.

— Уже? — Арина смотрит на часы в шоке. — Так быстро…

— Приедешь ещё?

— Конечно. Каждую неделю, если разрешат.

— Разрешат раз в месяц.

— Тогда каждый месяц.

Встаём. Руки снова к стеклу. Последнее прикосновение через барьер.

— Я люблю тебя, — говорю я. Первый раз за пять лет. — Всегда любил. Даже когда ненавидел.

Она плачет сильнее.

— И я тебя люблю. Всегда любила.

— Подожди меня.

— Сколько угодно.

— Пятнадцать лет.

— И двадцать, и тридцать. До конца жизни.

Надзиратель открывает дверь:

— Байрамов, время.

Кладу трубку. Она делает то же самое. Смотрим друг на друга последние секунды.

Потом меня уводят.

Иду по коридору обратно в камеру. Ноги ватные. В груди что-то распирает — не боль, не радость. Что-то среднее. Надежда, что ли. Странное чувство для зека.

В камере Петрович смотрит вопросительно:

— Ну?

— Она приехала.

— И?

— И я понял, что последние пять лет был мёртв. А сегодня начал оживать.

— Любовь, значит?

— Любовь, — признаю я. — Самая настоящая.