Если ответит.

Материнство — это когда твоё сердце ходит снаружи твоего тела на двух маленьких ножках. И ты каждую секунду боишься, что мир причинит ему боль.

Камрану-младшему три года. Три года я живу в постоянном страхе и восторге одновременно. Страхе, что не справлюсь одна. Восторге от того, что этот маленький человек — моё продолжение. Наше с Камраном продолжение.

Утро начинается в шесть. Сын просыпается с криком "Мама!" — громким, требовательным. Бегу в детскую, беру его на руки. Он сонный, тёплый, пахнет молоком и детским кремом. Прижимается ко мне, и на секунду весь мир замирает. Есть только мы двое.

— Кушать, — говорит он, тыкая пальцем в рот.

— Сейчас, малыш. Мама сделает кашу.

Иду на кухню с ребёнком на руках. Он тяжёлый — пятнадцать килограммов чистого упрямства и энергии. Сажаю в детский стульчик, включаю мультики на планшете. Он затихает, завороженно смотрит на яркие картинки.

Варю кашу, делаю себе кофе. Смотрю на сына и вижу Камрана. Каждый день вижу всё отчётливее. Те же тёмные глаза, тот же упрямый подбородок, те же густые брови. Даже характер такой же — требовательный, властный. В три года он уже знает, чего хочет, и не отступает, пока не получит.

— Мама, машинка, — показывает на полку, где стоят игрушки.

— После завтрака.

— Сейчас! — кричит он и начинает плакать.

Вот она, характер Байрамовых. Не просит — требует. Не ждёт — настаивает. Я смотрю на его красное от крика лицо и думаю: черт, это же копия отца. Того самого мужчины, который даже не знает о существовании сына.

Даю ему машинку. Он мгновенно успокаивается, возится с игрушкой, забыв про слёзы. Дети умеют жить моментом. Взрослые — нет. Мы застреваем в прошлом или боимся будущего.

После завтрака одеваю его. Это битва. Он вырывается, кричит, не хочет надевать штаны.

— Камран, стой на месте!

— Не хочу!

— Надо!

— Не надо!

Десять минут борьбы, и он наконец одет. Я вспотела, как после тренировки. Материнство — это марафон без финиша. Каждый день одно и то же, и конца не видно.

Идём гулять в парк. Он бежит впереди, я за ним, готовая поймать, если упадёт. Он уже не младенец, но ещё не ребёнок — что-то между. Такой возраст, когда они уже всё понимают, но не могут объяснить.

На площадке знакомая мама с дочкой. Мы стоим, смотрим, как дети играют в песочнице. Она спрашивает:

— А муж где? Работает?

— Да, — вру я автоматически. — Далеко. Редко видимся.

— Тяжело одной, наверное?

— Привыкла.

Что ещё сказать? Что отец моего ребёнка сидит в тюрьме? Что он не знает о существовании сына? Что я пишу ему письма уже три года, но молчу о самом главном?

Возвращаемся домой к обеду. Кормлю, укладываю спать. Два часа тишины — единственное время, когда могу подумать. Сажусь за стол, достаю бумагу.

Каждую неделю пишу Камрану письмо. Больше ста пятидесяти писем уже отправлено за три года. Ни одного ответа. Но продолжаю писать. Потому что это единственная связь, которая у нас осталась.

"Камран, на улице осень. Листья золотые, воздух пахнет дождём и последним теплом. Хожу по городу и вспоминаю горы…Как ненавидела тебя за Малику и как сильно любил, а сейчас люблю еще сильнее"

Останавливаюсь. Не могу дальше писать. Комок в горле перехватывает дыхание. Слёзы застилают глаза, буквы расплываются. Каждое письмо — это пытка. Писать мужчине, который тебя не читает. Рассказывать о погоде, когда хочется кричать: "У тебя есть сын! Ему три года! Он такой же упрямый, как ты!"

Но не могу. Боюсь. Что если он не поверит? Что если скажет — докажи? Как доказать? Анализ ДНК через тюрьму? Судебные тяжбы? А потом что? Он попытается отобрать ребёнка? Или, наоборот, откажется от него?

Нет. Лучше молчать. Пока молчать. Может, когда-нибудь расскажу. Когда он мне поверит. Если вообще когда-нибудь поверит.

Вытираю слёзы, продолжаю писать:

"…как смотреть на звёзды. Помню каждую деталь тех дней. Каждое слово, каждый взгляд. Иногда думаю — может, это было не со мной? Может, я придумала эту историю? Потому что сейчас кажется нереальной. Ты там, я здесь. Между нами годы и километры. Но я всё равно пишу. Потому что надежда умирает последней. Твоя Арина."