Смотрю в окно. Москва живет своей жизнью. Где-то далеко, за сотни километров, в тюремной камере сидит мужчина, который не знает, что стал отцом. И это самая большая трагедия нашей истории. Не то, что мы разлучены. А то, что он пропускает первые дни жизни своего сына. Первую улыбку. Первый взгляд. Первое слово, которое будет «мама», а не «папа».
Слезы текут по щекам. Я плачу тихо, чтобы не разбудить ребенка. Когда-нибудь, Камран, ты узнаешь. И, может быть, простишь меня за то, что скрывала. Или не простишь. Но я сделала то, что считала правильным. Защитила нашего сына от твоего недоверия. Даже если это означало растить его одной.
Засыпаю под утро, прижав к себе маленького Камрана. Чувствую, как его сердце бьется в такт с моим. Мы справимся. Как-нибудь справимся. Даже если весь мир против нас.
Глава 25
Три года за решёткой превращают человека в нечто другое. Не лучшее, не худшее — просто другое. Ты перестаёшь быть тем, кем был на воле. Становишься зверем, который научился носить человеческую маску.
Третий год заключения встречает меня новостью, от которой хочется сдохнуть и воскреснуть одновременно. Батраз звонит, говорит коротко:
— Малика вышла замуж.
Молчу. Трубка скользит в вспотевшей ладони. В ушах звенит так, что слова доходят с задержкой.
— Камран, ты слышишь?
— Слышу.
— За твоего брата. За Руслана.
Вот тут меня и накрывает. Не злостью — хуже. Пустотой. Такой абсолютной, выжигающей пустотой, что на секунду перестаёшь дышать. Жена, которой я оставил дом, деньги, дочерей, вышла замуж за моего младшего брата. Пока я сижу в клетке, они там строят семейное счастье на моих костях.
— Когда? — спрашиваю хрипло.
— Месяц назад. Тихо, без гостей. Я сам только вчера узнал.
— Девочки?
— Амину и Ясмину Руслан официально усыновил. Теперь они Байрамовы, но по отчеству Руслановны.
Трубка трещит в руке. Я сжимаю её так сильно, что пластик начинает деформироваться. Кровь стучит в висках барабанной дробью. По телу прокатывается волна такой ярости, что кости ломит изнутри.
— Этот пидор… — выдыхаю сквозь зубы. — Этот гребаный пидор посмел…
— Камран, успокойся.
— Успокоиться? Мой брат трахает мою жену и воспитывает моих дочерей!
— Бывшую жену, — поправляет Батраз. — Ты же сам дал развод.
— Не для того, блядь, чтобы она шла к моему брату!
— А для чего тогда?
Молчу. Потому что ответа нет. Дал развод, освободил её, сам сказал — живи как хочешь. Но в глубине души думал — найдёт кого-то чужого. Не из семьи. Не из тех, кого я знаю.
— Руслан всегда был падлой, — говорю наконец. — С детства падлой. Но чтобы настолько…
— Он говорит, что любит её. Что девочки нуждаются в отце.
— Пусть заткнётся. Амина и Ясмина нуждаются в настоящем отце, а не в суррогате.
— Настоящий отец в тюрьме на двадцать лет.
Слова бьют точно в цель. Батраз не хотел сделать больно, но получилось. Потому что он прав — какой я отец из-за решётки? Какая мне разница, кто растит моих дочерей, если я могу только письма писать раз в месяц?
— Спасибо за информацию, — бросаю и отключаюсь.
Возвращаюсь в камеру. Петрович один, читает газету. Смотрит на моё лицо и откладывает чтение.
— Что случилось?
— Жена вышла замуж. За моего брата.
Он присвистывает:
— Вот сука.
— Обе суки. И он, и она.
— Что будешь делать?
— Ничего. Я же в клетке. Что я могу сделать?
Петрович закуривает, протягивает мне сигарету. Беру, хотя бросил курить год назад. Затягиваюсь — дым режет лёгкие, но хоть чувствуешь что-то кроме пустоты.
— Знаешь, что самое поганое? — говорю, выдыхая дым. — Не то, что она вышла замуж. А то, что выбрала моего брата. Словно специально хотела поглубже нож воткнуть.
— Может, любит его.
— Любит мои деньги, которые я на них трачу. Дочери на моём содержании, дом мой, машина моя. А они там ебутся в моей постели и делают вид, что это их жизнь.
— Убери финансирование.
— Не могу. Девочки ни в чём не виноваты. Из-за взрослых мудаков дочери страдать не должны.
Петрович кивает понимающе:
— Значит, будешь терпеть.
— Буду. Потому что выбора нет.
Ложусь на нары и смотрю в потолок. На нём кто-то нацарапал: "Свобода или смерть". Философия зека. Третьего пути не дано.