Он держал меня осатанело, дико, как будто хотел выжечь изнутри всё, что было до него — страх, ненависть, годы молчания. Его тело прижималось к моему с такой силой, что казалось, кожа под ним должна лопнуть, треснуть, как старая ткань. Он был твёрдым, горячим, будто выточенным из ярости, его член врывался в меня, как приговор, как наказание, как доказательство того, что я принадлежу ему, и только ему. В каждом толчке было требование: помни. В каждом движении — насмешка: ты всё ещё моя, ты никогда не сбежишь.

Я выгибалась под ним, как натянутая тетива, не зная, где заканчивается боль, где начинается наслаждение. Моя грудь наливалась тяжестью, но стоило его пальцам коснуться — и она становилась живой, отзывчивой, покалывающей от каждой ласки. Он сжимал, терзал, будто проверял, сколько ещё я выдержу, и соски отзывались мгновенно — набухали, дёргались от напряжения, горели, как если бы их лизали огнём. Он накрывал их губами, втягивал в рот, покусывал, и я не знала, откуда во мне вырывается этот сдавленный крик, полустон, полурыдание.

Я не просила. Не умоляла. Я просто растворялась в нём. Терялась, как будто он был моим морем, моим ядом, моей зависимостью. Его ритм становился жёстче, быстрее, яростнее, и в какой-то миг я уже не могла думать — только чувствовать, как внутри меня поднимается волна, как тело трясётся в судорогах, как напряжение вздрагивает под кожей, под рёбрами, под сердцем.

Оргазм накрыл меня, как буря — без предупреждения, со всей мощью. Я захлебнулась в нём, выгнулась, как будто меня выстрелило вверх, в небытие, а потом сбросило вниз — обратно в его руки, в его тяжёлое дыхание, в его хищные глаза. Мне казалось, я умерла. Но нет — я жила. В этом огне. В этой боли. В его руках.

После — тишина. Его ладонь на моей шее. Моё лицо в его груди. Мы оба дышим, как после боя. Но между нами — снова ничто. Пепел. Сажа.

Я не знаю, что из нас осталось. Только знаю: он всё ещё держит меня. А я всё ещё падаю.

А потом яд, кислота и все таже ненависть.

— Если ты хоть на шаг приблизишься ко мне, если устроишь сцену — ты больше её не увидишь. Никогда. Поняла? Будешь делать то, что я сказал!

Я застыла. Потому что он говорил правду. Он мог. Он бы сделал это.

Я кивнула. Тихо. Проглотила крик, слёзы, горло, кровь.

Он отвёз меня на квартиру. Но рассматривать мне было некогда. Аслан не сказал ни слова в дороге.

— Жить здесь будешь. Тихо, как моль. Нуждаться не придется. Все. И не мешай. Не то уничтожу!

А потом просто вышел, запер дверь. И меня там.

А я… я рвала всё, до чего могла дотянуться. Стулья, вазы, шторы, зеркало. Я орала, как зверь в клетке. И в каждой разбитой вещи было моё сердце. Раздробленное. Раздавленное. Уничтоженное.

Потому что теперь я знала одно — она жива. И он держит её у себя. И если я не буду молчать — он уничтожит меня окончательно.

Я превращаюсь в тень. В ничто. В существо без имени, без прошлого, без будущего — только с одним инстинктом внутри: найти её. Я слежу за машиной Аслана, как за животным в вольере, прячась за автобусами, за стеклом кафе, в проёмах дверей. Порой стою часами на морозе, будто статуя, будто камень, от которого отпадает кожа, но я не чувствую. Тело уже не моё — оно просто оболочка, инструмент, приспособление. Я записываю маршруты, время, повороты, названия улиц, как одержимая. Каждый его шаг становится формулой, каждый поворот — шифром. Я ищу слабое место. Ищу её.

Иногда, когда машина исчезает за воротами чужих домов, я прижимаюсь к стенам подъездов, обнимаю колени, сжимаюсь до боли в позвоночнике, потому что внутри — вой. Такой, что если выпустить его наружу, город лопнет.

Я провожу дни в кафе напротив двора, где часто появляется его водитель. Чай — холодный, еда — нетронутая. Я слежу за окнами, за воротами, за каждой чёрной фигурой, выходящей с ребёнком. Я живу между вздохами. Между тем, как кто-то открывает дверь и кто-то захлопывает. Между «вдруг» и «никогда».

И однажды — это случается.

Утро. Холодное. Серое. Туманное. Всё вокруг как будто в полусне. И вот — она. Белая куртка, как облачко на фоне чёрной машины. Девочка. Идёт, скачет, вертит головой. А я — замираю.

Потому что это она. Это походка. Это лёгкий наклон плеч. Эта косичка, которая постоянно выглядывает из-под капюшона. Моё сердце делает что-то странное — выскакивает, падает, обрывается и всё же продолжает стучать, как барабан перед казнью.

Анита.

Я хватаюсь за спинку скамейки, будто иначе упаду. Воздуха нет. Руки ледяные. Но я знаю — это она. И всё, что было до этого утра, — ничто. Потому что теперь она здесь. В пределах шага. В пределах крика. В пределах боли.