Я скатилась вниз, к холодной плитке, прижалась лбом к полу, сжалась в комок, и закричала так, как кричат только один раз в жизни — когда ломается что-то непоправимое.
— Он женился, — выдохнула я. Губы горели. Горло соднило. — Он… женился…
Пальцы забились по полу, как по барабану, по стеклу, по стене между мирами.
— Мразь. Мразь. МРАЗЬ! НЕНАВИЖУ!
Голос сорвался. Перешёл в вой. В рвущий воздух плач. Не женский. Не человеческий. Животный. Изнутри. Из утробы. Из самой той боли, что не уходит с годами, а только гниёт под кожей.
Он предал. Он стер всё, что было. Он заменил её. Меня. Нашу дочь. Жизнь. Себя.
И оставил меня — гнить. В этой квартире. В этой клетке. В этом аду.
Глава 32
Кожа на плече горела, как будто кто-то вбил туда гвоздь с раскалённым жалом. Кровь текла по руке, густая, тёплая, медленно, как сироп из разбитой банки. Я не шевелился. Не зажимал рану. Просто сидел в кресле, сжав кулак так, что пальцы похрустели, как сухие ветки. Не закричал. Не вскочил. Хотя хотелось. Господи, как хотелось. Выломать подлокотник, ударить по столу, разбить всё к хуям собачьим.
Но я сидел. Потому что внутри — было хуже. Хуже, чем эта сраная пуля, что прошлась по мне вскользь. Хуже, чем запах крови. Хуже, чем боль в теле. Потому что внутри была она. Эта сучка с глазами, в которых я когда-то хотел утонуть. Она, которая теперь стреляла в меня. Не взглядом. Не словом. А по-настоящему. Из пистолета. В меня. В грудь. В плечо. В сердце. Всё одно.
Ты у меня теперь тут, милая. Насовсем. Ни на шаг.
Я знал, что она не уйдёт. Не теперь. Не после того, как навела на меня ствол. Я знал — не прощу. Не забуду. Но и не отпущу.
Сидел, как король в чёртовом мраморном троне, с кровью на руке и яростью в голове. Всё вспоминалось, как плёнка на старом проекторе — короткими кадрами, с искрами и шумом. Как она смотрела на меня. Как дышала. Как сжала рукоятку пистолета, будто её пальцы выросли вместе с оружием.
И я понял — она не просто выстрелила. Она мстила. За всё. За дочь. За прошлое. За себя.
А я… А я всё равно хотел её. Даже с пистолетом. Даже с ненавистью в глазах. Даже тогда, когда пуля вонзалась в тело. Потому что если уж сдохнуть, то только от её руки. Потому что если гореть — то в этом аду.
Ты моя, Вера. И будешь моей. Не важно, хочешь ты или нет. Не важно, будешь ты рыдать, царапаться, кричать, ненавидеть. Я тебя вырастил в себе, как болезнь, и теперь лечить не собираюсь. Ты у меня тут, блядь.
Навсегда.
Дааааа….Она выстрелила. В меня. В плечо, да. Не в сердце — хотя, может, так и хуже. Потому что сердце она пробила раньше. Не пулей, не разом — а медленно, по капле, годами. Сначала, когда вцепилась в меня глазами, а потом когда впервые орала подо мной. Потом — когда молча сбежала, пока я гнил в тюряге, как псина, взявшая вину на себя. За неё. За её дрожащие руки. За нож, за кровь. За всё. И я думал, что она поймёт. Что подождёт. Что…
А она — крыса. Ушла. Слиняла. Спряталась. Вышла, блядь, замуж. Рожала мою дочь другому. Спокойно жила, пока я пытался не сломаться на зоне, среди шакалов. И теперь, спустя годы, она стреляет в меня. Мать моей дочери. Женщина, ради которой я впервые в жизни молился, чтобы выжил кто-то, кроме меня.
И, сука, стало легче. Чисто. Прозрачно внутри. После выстрела. Когда кровь пошла, когда боль всколыхнула всё до основания — я понял, что не отпущу. Ни за что. Ни под каким видом. Не будет прощения. Не будет разговоров. Хочешь играть — будем играть. Хочешь войны — ты её получишь. Потому что ты теперь не просто моя. Ты — моя тюрьма. Моя клетка. Мой приговор. И я тебя выносить не могу. И без тебя — дышать не умею.
Рану обрабатывал сам. Без врачей. Без бинтов. Голыми пальцами и спиртом, так, чтобы глаза слезились, чтобы зубы скрежетали, чтобы ад внутри заткнулся хотя бы на пару минут. Хорошая боль. Тёплая. Знакомая. Она давала контроль. Она напоминала, что я жив. Что я её держу. Что у неё теперь нет выхода.
А до этого… да. Было. Свадьба. Всё, как надо. Тётка подсуетилась. Пора мол. Девочка из рода уважаемого. Богатые, влиятельные и тебе дело дадут. «Ты один. Ты в опасности. Пора. Не для себя — для семьи.» Женихом я стал без радости. Без восторга. Просто как в сделке. Выгодно, ровно, правильно. Женщина — приличная. Спокойная. Красивая, но пустая для меня. Мадина. С глазами, в которых нет огня. С телом, в которое я входил молча, сдержанно, будто в постель с долгом, а не с желанием.
Она забеременела быстро. Я смотрел, как растёт живот, как она улыбается, как мать гладит ей волосы. И всё было по плану. Всё ровно. Уважительно. Почтительно. Без любви. Без боли. Без неё. Без Веры.