Но я уже не жива. Я — оболочка. Я — тень. Я работаю, как зомби. Прихожу, ухожу. Никому не смотрю в глаза. Люди говорят — я не слушаю. Сижу, как мебель. Пишу, печатаю. Улыбаюсь, когда нужно. Как манекен. А по вечерам… я хожу по улицам. Просто так. Медленно. Порой босиком. Порой в пижаме под курткой. Хожу, как будто могу столкнуться с ней случайно. Увидеть её в окне. Услышать голос. Но — нет. Никогда.

Я разговариваю с кроваткой. С воздухом. С тенями. Говорю ей, что люблю, что скучаю, что приду. Иногда прошу прощения. Иногда клянусь, что убью его. В зеркале — не я. Какой-то комок, с запавшими щеками, с жирными волосами, с глазами, в которых нет ни капли света. Лицо, как обмылок. Всё вымыто. Всё стёрто. Я себя не узнаю. И, наверное, не хочу узнавать.

Матвей… он всё ещё рядом. Был. До последнего. Он смотрел, как я гнию. Кричал, что так больше нельзя. Что он живой человек, что не может жить с тенью. Что я его не вижу. Что я умерла. Я молчала. Просто сидела. Он собирал вещи. Ронял что-то, матерился, плакал. Потом подошёл ко мне, поцеловал в лоб, так, как когда-то, когда ещё верил, что сможет вытянуть меня. А я не шевельнулась. Не посмотрела. Не сказала ничего. Потому что всё равно.

Он ушёл. И с ним ушло всё, что ещё связывало меня с этим миром. Теперь я по-настоящему одна. Настолько, что даже боль не греет. Только пустота. Холодная, вязкая, как мрак под кожей.

Мы разводимся молча. Без сцены. Без воплей. Без драматических пауз и бросков тарелок о стены. Всё проходит тихо, как смерть во сне — быстро, хладнокровно, будто это не брак, а неудачный договор аренды. Просто подписи на бумаге, чёрные черточки, которые перечёркивают всё то, что было. Он ставит подпись, не дрогнув, не замедлившись, как будто давно уже похоронил нас и теперь просто фиксирует факт. Я смотрю на его руку — уверенную, сильную, когда-то тёплую — и в горле что-то становится острым, но я не плачу. Не прошу. Не держу. Я даже не пытаюсь поднять на него взгляд, потому что боюсь — если встречу его глаза, увижу, как в них умирает надежда, я рухну. А падать мне больше некуда. Я просто сижу, выцветшая, немая, и наблюдаю, как последний человек, который ещё пытался меня спасти, уходит.

Когда он закрывает за собой дверь, в квартире становится совсем тихо. Не та тишина, что ночью, когда город спит. А та, что в морге. Холодная. Идеальная. Абсолютная. Я слышу, как скрипит паркет. Как стена щёлкает от перепада температуры. Как батарея гудит. И в этой пугающей тишине всё равно звучит — запах. Лёгкий, невидимый, но острый, как укол. Запах детского шампуня. Анитин. Сладкий, малиновый, впитавшийся в подушку, в плед, в мои волосы. Он остался. И теперь это единственное, что делает меня живой.

Проходят годы. Один за другим. Как капли кислоты, медленно прожигающие ткань моей жизни. Я больше не считаю дни. Не помню праздников. Не знаю, какой сегодня день недели. Я забываю людей. Забываю слова. Иногда смотрю в зеркало и не могу вспомнить, как меня зовут. Всё стирается. Всё уходит. Всё превращается в муть. И только одно я берегу, как святыню. Один детский рисунок. Он спрятан в старой книге, между страниц, как зажатая рана. Я касаюсь его редко, но каждый раз — с замиранием. Бумага уже выцвела, уголки потерялись, но я всё равно знаю: это она. Моя. Рядом с ним я дышу. Без него — нет. Он — единственное, чего я боюсь лишиться. Всё остальное давно потеряно.

А потом приходит день. Он ничем не отличается от других. Серый. Тусклый. Пустой. Я просыпаюсь, как обычно — от боли в спине и холода в ногах. Сижу на краю кровати. И вдруг понимаю: я не хочу подойти к окну. Не хочу проверить телефон. Не хочу выйти на улицу и ловить глазами детей. Не хочу ничего. Внутри — ни страха, ни надежды. Ни крика, ни шепота. Даже не боль. Только пустота. Абсолютная, как свежевырытая могила. И я впервые за все эти годы не говорю её имя. Не шепчу. Не выдыхаю в темноту. Оно замирает в горле и не выходит. Потому что теперь даже оно не имеет смысла. Потому что, кажется, вместе с ним умираю и я.

Бар воняет перегаром, блевотиной и дешёвым парфюмом, который распылили здесь ещё прошлой ночью — чтобы спрятать, замаскировать, как бинт на гниющей ране. Я сижу у стойки, облокотившись на липкую столешницу, и пытаюсь попасть взглядом в одно место, чтобы перестало качаться. Бокал передо мной пуст — третий или четвёртый, я уже не считаю. Я не за этим пришла. Я пришла за забвением. За глухотой. За тем состоянием, когда мозг наконец перестаёт кричать. Когда имя Аниты не всплывает в голове, как мёртвое тело в воде.

Музыка орёт, но я её не слышу. Люди рядом говорят, но я не слушаю. Всё вокруг мутное, как сквозь плёнку. И вдруг — чужая рука на моей. Жёсткая, влажная, с запахом табака и дешёвого мыла. Я резко поворачиваюсь. Мужик. Красная морда. Полные губы, на которых вязкая улыбка. Он что-то говорит, что-то пошлое, противное, мерзкое, но слова проваливаются мимо ушей, как вода сквозь треснувшее ведро. Я пытаюсь вырваться, но он сжимает сильнее. Сквозь алкоголь я чувствую страх — чистый, липкий, примитивный. И тут — удар.