А я — ждал. Не ребёнка. Не рождение. А момент. Момент, когда снова увижу ту, которая должна была быть моей. Которая предала. Убежала. Продала мою кровь другому. И всё равно осталась той, из-за которой я не могу жить. Не могу забыть. Не могу простить.

И вот она — выстрелила. Но попала в себя. Потому что теперь я знаю точно. Она никуда не денется. Я не отпущу. Я выжгу всё между нами. Но оставлю себе. Навсегда.

Аниту я отправил в горы. К тёте, к брату с сестрой. Туда, где пахнет хлебом на топлёном масле, где воздух режет грудь, где даже время идёт медленней. Она не должна это видеть. Ни мать с бешеными глазами, визжащую, как сорванная с цепи. Ни меня — с кровью на плече и дерьмом в голове, которое я не успеваю расчищать. Ни звук удара о стену, ни вопли, ни то, как я смотрю на Веру, будто хочу вырвать ей душу и засунуть обратно. Ребёнку не место в этом аду. Там, в горах, будет тишина. Там её никто не тронет. Там никто мне мозги не выебет. Пока я тут разруливаю то, что давно надо было сжечь.

Жену я тоже держу подальше. С охраной и обслугой, в домике в горах, его нам ее родители подарили. Она ничего не знает. Точнее — делает вид, что не знает. Потому что у нас не принято лезть в мужское. Она видит, конечно. Что со мной не то. Что я молчу дольше, чем нужно. Что смотрю в пустоту, будто в ней — небо, а могила. Но молчит. И правильно делает. У нас не принято истерить. Про Аниту спрашивает, но все равно не лезет.

А Вера… Веру я запер. Еда у неё есть. Вода — тоже. Всё, что надо для жизни, телек, комп, сотовый, шмотки, даже украшения…потому что я, сука, таскаю подарки. Одевать ее в шелка хочу. Да, все у нее есть. Но нет главного — выбора. Потому что эта сука должна, наконец, понять: каково это — когда ты не решаешь. Когда не ты орёшь, а на тебя. Не ты закрываешь, а тебя. Когда каждый день — это зеркало твоих собственных ошибок.

Она орёт. Бьётся о стены, как птица о стекло. Кричит, как будто голос может вытащить её из этой клетки. Думает, что это на меня действует? Думает, я услышу, прибегу, разжалуюсь? Нет. Я только слушаю. Каждый её визг — это музыка. Потому что я тоже умирал. Два года в тюряге. Без неё. Без дочери. Без правды. Я задыхался в четырёх стенах, в пыльных камерах, где пахло плесенью и чужими грехами. Я гнил, пока она, оказывается, жила. Рожала. Любила. Забыла.

Так вот теперь — её очередь. Пусть сдохнет от своей же злости. Пусть поймёт, как это — биться в запертом мире, где тебя никто не слышит. Я не мщу. Я воспитываю. Я возвращаю долг. И если она думает, что это конец — нет, девочка. Это только начало.

Иногда захожу к ней. Как будто ничего не случилось. Как будто она — не пленница. Как будто я — не тот, кто держит ключи от её ада. Просто открываю дверь и стою на пороге. Смотрю, как сидит на полу, босая, с взлохмаченными волосами, с глазами, в которых всё ещё горит. И спрашиваю спокойно:

— Выспалась?

Она вскакивает, как змея. Вцепляется глазами, шипит:

— Пошёл ты.

А я улыбаюсь. Потому что пока она шипит — она дышит. Пока она плюётся ядом — она моя. Пока горит — не погасла. И это пламя я держу на поводке. Крепко. Осторожно. Как дикого зверя, который может сожрать руку, но ты всё равно гладишь его по шерсти.

Однажды она рванулась. Без предупреждения. Бросилась на меня с такой злостью, что на миг я даже ощутил адреналин — чистый, яркий, первобытный. Она била кулаками, визжала, царапалась. Я поймал её запястья. Спокойно. Молча. Сжал, пока не почувствовал, как кожа под пальцами вздрогнула. Смотрел ей в глаза. Глубоко. Без жалости.

— Ты правда думаешь, что можешь заставить меня тебя отпустить?

Она замирает. Смотрит. Не дышит. И в этот момент я чувствую — она ещё борется. Ещё не сдалась. Ещё мечтает вырваться, ударить, стереть меня с лица земли. Это хорошо. Это — жизнь. Это значит, что я не добил её до конца. И мне хочется… всего сразу.

Я толкаю её к стене. Прижимаю, будто хочу растворить в штукатурке. Молча. Лбом к лбу. Она дерзит, сжимает зубы, шепчет сквозь ярость:

— Ненавижу.

А я усмехаюсь. Сквозь дыхание, тяжёлое, сбившееся.

— И я тебя, тварь. И я.

И прижимаю губы к её шее. Не мягко — жадно, болезненно. Губами, зубами, всем, чем могу. Она выгибается, дёргается, но уже не отталкивает. И я шепчу ей прямо в кожу, в разгорячённую плоть:

— Я тебя ненавижу. Но если ты сдохнешь без меня — я застрелюсь. Слышишь? Без тебя мне этот мир нахуй не нужен. Ты мне как яд — но я буду пить тебя, пока не сдохну.

Она дрожит. Не от страха. От того же, от чего и я. Мы — ненормальные. Мы — боль. Мы — один огонь на двоих. Грязный. Яростный. Честный до боли.

И в этот момент я понимаю — если она сдастся, если однажды не плюнет, не заорет, не дернется — я умру. Потому что мне нужна не просто женщина. Мне нужна она. Такая. Сломанная. С бешеными глазами. Живая. Моя.