Я выхожу из аэропорта в город, который кажется не просто чужим — враждебным. Асфальт здесь другой, будто толще, тяжелее. Воздух пахнет гарью, металлом, сжатыми чувствами. Дома — как блоки льда, острые, холодные, выстроенные по другому, чужому коду. Здесь всё звучит иначе: речь людей, гул улиц, даже ветер здесь стелется не ласково, а с нажимом. Я иду быстро, почти бегу, хотя не знаю, куда именно. Я просто следую за координатами, будто по маршруту на кладбище, где вместо могилы — офис. Вместо венка — визитка.

Он работает здесь. В этом здании из стекла и бетона, сверкающем, как зубы акулы. На входе охрана — серьёзные лица, руки за спиной, у каждого в движениях железо. Я подхожу к стойке, говорю, что у меня встреча. Голос срывается, лицо вспотело, я знаю, что выгляжу, как бездомная, как сумасшедшая, но мне плевать. Они отказывают. Спокойно, по протоколу. Говорят: «Назовите имя, кого вы ждёте, кто вас приглашал». А я не знаю, как сказать. Мужчину, который украл мою дочь? Монстра, который был моим адом? Я вижу, как они уже собираются нажать кнопку, вызвать кого-то, выгнать меня.

И тогда я иду. Просто вперёд. Быстро. Взрывно. Они бросаются следом, кричат, но я бегу по коридору, не слыша, как стучат каблуки, как визжат рации. Передо мной — стеклянная дверь с табличкой: «Совещание. Не входить.» Я влетаю.

Зал — как в кино. Длинный стол, проектор, слайды на экране, мужчины в дорогих костюмах, галстуки, планшеты, бокалы воды. В этот момент они все замолкают. Шум обрубается, как оборванный трос. Все головы поворачиваются ко мне. А я стою — вся, как на ладони. Сальная прядь на лбу, мятая одежда, дорожная пыль на джинсах, глаза красные, дыхание рваное. Я — воплощение безумия, безысходности, отчаянья.

Я говорю его имя. Не шёпотом. Не криком. Словно вырываю из себя, как нож из раны.

— Аслан.

И в этот момент весь воздух в зале становится тяжёлым. Он сидит в конце стола, во главе. В костюме, безупречном, как война. Его лицо спокойно. Без эмоций. Он медленно поднимает глаза, смотрит на меня. Ни удивления. Ни страха. Ни узнавания. Только холод. Бездонный, мраморный, леденящий до костей.

Он знал, что я приду.

Я не помню, как изнутри закипает голос. Он просто вырывается. Не крик, не речь — вопль, рвущий горло изнутри, раздирающий лёгкие, режущий барабанные перепонки всем, кто сидит в зале. Я не контролирую себя. Я зверь. Раненая сука, у которой вырвали щенка, и она готова перегрызть глотки всем, кто попадётся под лапы.

— Где мой ребёнок?! Сволочь, где мой ребёнок?! Скотина!..

Я бросаюсь вперёд, охрана не успевает. Я несу в себе столько боли, что могу одним взглядом выжечь этот офис дотла. Все в зале застыли. Замерли. Кто-то опустил взгляд, кто-то медленно сдвинулся на стуле, но большинство просто смотрят. На меня. На него. На шоу под названием возвращение ада. Аслан поднимается медленно. Как в замедленной съёмке. Спокойно, будто только что обсуждал стоимость сделки, а теперь решил подойти к шумной клиентке. Берёт стакан воды. Нет, не в гневе. Не в порыве. Без эмоций. Как хирург перед надрезом.

Он идёт ко мне медленно, уверенно. В каждом его шаге — хищник. В каждом движении — расчёт. Я думаю, он сейчас что-то скажет. Объяснит. Выдаст. Рявкнет. Схватит за горло. Всё что угодно. Но он просто останавливается передо мной, смотрит на меня сверху вниз — с той же пустотой, что когда-то я увидела, когда он впервые снял с себя маску. И выливает воду мне в лицо.

Она холодная. Ледяная. Обжигает, как кислота. Капли бегут по щекам, по подбородку, по груди, по внутренним пустотам, где давно не было ни слёз, ни смысла. Вода стекает вниз, а я — стою. Не двигаюсь. Потому что его жест сильнее пощёчины, громче крика, больнее удара.

Он вытащил меня из зала, как мешок с мусором — за локоть, без слов, с таким лицом, будто я не человек, а грязь, прилипшая к его подошве. Мы свернули в коридор, сквозь сияющие зеркала, мимо лиц, которые делали вид, что не видят — а потом резко, рывком, он распахнул дверь с табличкой WC и втащил меня внутрь. Там пахло хлоркой, металлом и чем-то липким. Я не успела выдохнуть, как он навалился на меня, прижимая к раковине, открыл кран и засунул мою голову под ледяной поток.

Холод ударил, как ток. Я закашлялась, захрипела, дернулась, но он держал крепко, без жалости, как будто хотел выжечь из меня всё — алкоголь, крик, слабость, воспоминания. Я захлебнулась, вода стекала по волосам, по спине, в сапоги, он отдёрнул меня только тогда, когда почувствовал — я отрезвела. От страха. От холода. От его прикосновений. Я повернулась к нему — глаза в глаза. И в этот момент он поцеловал меня. Без нежности. Без слов. Это был не поцелуй — это была война. Жестокая, яростная, как всегда у нас. Его руки — железо. Его рот — ярость. Я не сопротивлялась. Я ненавидела его, я хотела убить, но всё тело вспоминало его, как свою родную боль.

Мы трахались прямо там, в кабинке, как звери, в одежде, в порванных чулках, с царапинами и стонами, с болью, с криком. Это было грязно, жестоко, неправильно — и абсолютно неизбежно. Я рыдала ему в губы, а он вбивался в меня, как нож.