Я еду. Сквозь город, который давно стал чужим. Сквозь равнодушие улиц, сквозь тошнотворную стабильность будней других людей, у которых не крали детей, не рвали жизнь на куски, не оставляли в тишине с криками внутри. И вот я у подъезда. Панельная хрущёвка, облезлая, уставшая, как бабка с пакетом из «Пятёрочки». Стены в трещинах, плитка у входа сбита, на перилах ржавчина, как кровь под ногтями. Я поднимаюсь, прикасаясь к перилам, будто к лезвию — и звоню. Один раз. Второй. Дверь открывается.

На пороге — женщина. В халате. Лицо усталое, глаза подёрнуты пленкой вечной обиды, как будто она родилась с этой болью в зрачках. Волосы седые, неубранные, запах — старый дом, кислый чай, лекарства. Она смотрит на меня без страха, но и без интереса.

— Аслан? — переспрашивает, морща лоб. — Не знаю такого. Тут раньше другие жили. С семьёй, кажется. Давно съехали.

Я не отвечаю. Не верю. Не сразу. Я смотрю мимо неё — вглубь квартиры. Как будто там, за спиной, в темноте коридора, может стоять он. Дышать в тень. Слушать. Но там — ничего. Ни тяжёлого запаха мужского табака. Ни разбросанных ботинок. Ни того напряжения, которое всегда скользит в воздухе, когда в доме мужчина. Только она. И кошка, старая, замызганная, сидит на полу, лижет лапу и смотрит на меня с подозрением, как будто чувствует — я не в себе.

Пусто. След снова уходит. И я стою на этом пороге, как на краю мира.

Я стою перед подъездом, и холод пробирает до костей не потому, что на улице пронизывает ветер, а потому что внутри — всё мёрзнет. Кровь, мысли, дыхание. Как будто кто-то резко выключил солнце, и теперь мне остаётся только стоять в тени того, кого я когда-то впустила в себя. Кажется, я возвращаюсь не просто в точку отсчёта — я возвращаюсь в пустоту, из которой когда-то вылезла, поцарапанная, виноватая, напуганная до одури.

Телефон в кармане дрожит. Матвей. Я знаю, зачем он звонит. И мне тошно от того, что я должна говорить, оттого, как это прозвучит, оттого, как его голос сломается или останется ледяным. Я отвечаю. Он сразу — на взводе, срывается с места, как будто бежал всё это время внутри трубки: «Где ты? Почему ты не берёшь? Что происходит, Вера?!»

Я молчу. Глотаю глухоту, дышу сквозь ком в горле. Потом, словно из самого нутра, выдавливаю:

— Анита пропала.

Он замирает. Я слышу, как меняется его дыхание, как в нём что-то трескается.

— Что значит… пропала? — голос хрипит. — Где ты? Где она была? Почему ты… Почему я узнаю это вот так, с твоих слов, как из сводки, Вера?!

— Её… — я сжимаю пальцы до боли, ногти впиваются в ладонь. — Её кто-то забрал. Из садика…

Молчание. Протяжное. Давящее. Я слышу, как он ходит по комнате, как что-то роняет, как сам себе говорит «чёрт, чёрт, чёрт» и возвращается к трубке, будто силой:

— Кто? Кто это сделал? Кто мог…

И вот тогда я понимаю, что должна. Прямо сейчас. Сказать. Всё. Потому что дальше будет только хуже.

— Она не твоя, Матвей.

Тишина. Настоящая. Как перед взрывом.

— Что ты сказала?..

— Анита… она не твоя дочь. Я не могла тогда… сказать. Не могла признаться. Ты был рядом, ты спасал меня, а я… я просто пыталась жить. Но её отец — не ты.

Он не орёт. Не бросает трубку. Его голос — ниже, тише, но страшнее.

— Тогда скажи, чья она. Кто?

Я вдыхаю. Закрываю глаза. Ветер цепляется за волосы, дёргает их, как злой ребёнок. Машины проезжают мимо, кто-то курит у остановки, кто-то смеётся вдалеке, а я стою в этом звоне и гуле, как в подземелье, и говорю:

— Её отец… мой бывший. Чеченец.

Молчу. Не добавляю имени. Его нельзя произносить вслух. Он должен оставаться тенью. Шрамом.

И всё вокруг замирает. Даже ветер, даже вечер, даже страх. Я стою и думаю — он где-то рядом. Он следит. Он знает, что я сказала это. Он видит, как я дергаюсь. И ему это нравится.

* * *

Запах здесь — как удар под дых: затхлый, прокуренный, с примесью чего-то металлического и несвежего, как будто воздух пропитан голосами тех, кто приходил сюда за деньгами, а уходил — без души. Я вхожу в тень этой конторы, будто в пасть зверя, и сразу вижу его — парень в костюме, с фальшивой улыбкой и неестественной уверенностью. Ткань пиджака блестит под лампой, как дешёвый глянец на грязной обложке. Он поднимает на меня глаза, как на помеху, раздражённую женщину с нервным лицом.

Я называю имя. Глухо. Холодно. Словно бросаю на пол камень. Аслан Рамазанов. Где он? Я знаю, что он работал здесь. Знаю. Не прикидывайся. Я не полиция, и уж точно не случайная знакомая.