Он не сразу осознаёт. Он ещё пытается сжать пистолет, ещё делает попытку поднять руку, но пальцы предательски слабеют. Оружие выскальзывает из его ладони, с глухим стуком падает на пол. Он пошатывается, едва удерживая равновесие, как будто всё ещё надеется, что это ошибка, что это не с ним, что он может вернуть контроль, но его тело уже не слушается.

Я вижу, как он падает на колени. Не сразу, не резко – медленно, неуклюже, словно марионетка, у которой вдруг перерезали все нити. Он широко открывает рот, пытаясь вдохнуть, но лёгкие уже не работают. Я не могу оторвать от него взгляда. Я должна ненавидеть его, должна хотеть, чтобы он сдох, должна чувствовать облегчение, но вместо этого меня накрывает тревожная тишина.

За его спиной кто-то двигается.

Охранник.

Тот, кого Вадим уже списал со счетов, тот, кто должен был умереть вместе с остальными, тот, кому не хватало сил даже дышать, но он поднялся. Я вижу его лицо, измождённое, искажённое болью, пот залепил лоб, губы синие, но он улыбается. Слабо, криво, с каким-то странным удовлетворением.

Я не могу дышать. Я не могу двигаться.

А Вадим… Вадим смотрит на меня. Его рот приоткрыт, как будто он хочет что-то сказать, но слова застревают в крови, что поднимается к его губам. Я вижу, как он пытается бороться, но в его взгляде больше нет ярости, нет власти, нет ненависти.

Только осознание.

Он проиграл.

Я трясусь. Вся. Меня лихорадит так, что зубы стучат друг о друга, пальцы сводит судорогой, но я не могу остановиться. Мои руки в крови. В его крови. Горячая, липкая, она стекает по ладоням, забивается под ногти, пропитывает одежду, словно хочет навсегда остаться на мне, впитаться в кожу, врезаться в память. Я давлю на рану, изо всех сил, но кровь не останавливается. Она просачивается сквозь мои пальцы, сочится из-под ладоней, её слишком много.

– Артём… – голос дрожит, срывается, ломается на осколки. Он не реагирует.

Я резко хватаю его за лицо, пальцы скользят по его щеке, пытаясь заставить его смотреть на меня. Его глаза полуприкрыты, слишком полуприкрыты. Лицо бледное, почти серое, дыхание рваное, прерывистое, неправильное. Его грудь вздымается медленно, слишком медленно.

– Смотри на меня! – я дёргаю его сильнее, но он не держится за реальность, он уплывает, и этот страх, это чувство беспомощности сводит меня с ума.

Его рука слабо касается моей щеки. Просто лёгкое прикосновение, но от него по телу проходит дрожь. Ещё тёплое. Я не хочу, чтобы оно исчезло. Я не позволю ему исчезнуть.

– Не смей, слышишь? Не смей, Артём! – я почти кричу, а он едва шевелит губами, пытается что-то сказать, но сил нет. Звук застревает в горле, его взгляд снова проваливается в темноту.

Нет. Нет, нет, нет!

– Не закрывай глаза! – я шепчу, умоляю, дрожу над ним, но его тело тяжелеет, будто становится частью этого проклятого пола, этой ночи, этой крови, которая не перестаёт течь.

Я давлю на рану. Ещё сильнее. Моё платье уже мокрое, руки липкие, с кровью смешиваются мои слёзы, они капают на его лицо, на его губы, на ресницы, и я почти ненавижу себя за то, что не могу остановить это.

Сирены разрывают ночь. Громкие, навязчивые, режущие слух, слишком поздние. Голоса, шаги, кто-то бежит внутрь, кто-то кричит команды, кто-то дёргает меня за плечо, но я не слышу. Я не вижу их. Я прижимаю его голову к своей груди, сжимаю так сильно, как только могу, чтобы удержать здесь, в этом мире, со мной.

Его кровь впитывается в мою кожу.

Его дыхание замирает.

Нет.

Я не отпущу. Не позволю.

Всё размыто. Голоса глухие, приглушённые, как будто я слышу их из-под воды. Пространство мерцает, вибрирует, и я не понимаю, где я нахожусь. Но запах крови – этот запах вездесущ. Я чувствую его на коже, на волосах, на губах, на пальцах, которыми до сих пор сжимаю Артёма.

Он тяжёлый. Его тело прижимается ко мне, и я чувствую, как каждая судорога, каждый резкий вдох отзывается в нём болью. Он слабее, чем я когда-либо видела его. Грудь вздымается с натугой, слишком медленно, и я считаю его дыхание, потому что боюсь, что оно вдруг остановится.

Кто-то хватает меня за плечо. Говорит что-то. Я не слышу. Я не отпускаю его.

В комнате хаос. Вадим лежит на полу, раскинувшись, глаза стеклянные, пустые, он не человек, не отец, не монстр – ничто. Ещё вчера он дышал, угрожал, ненавидел, держал в руках оружие и решал, кому жить, а кому умереть. А теперь он просто труп.

Кто-то проходит мимо, я слышу, как шаги раздаются по пропитанному кровью полу. Как-то слишком просто. Слишком быстро. Никто не оплакивает его. Никто даже не смотрит на него. Люди ходят вокруг, решают, кому что делать, вытаскивают телефоны, отдают приказы, но он уже никому не важен.

Я смотрю, как двое мужчин берут его за руки, за ноги. Грубо. Бесцеремонно. Поднимают, словно мешок с мусором, и выносят из комнаты.

Мне не жалко.

Я не чувствую ничего.