Сколько ещё я смогу это терпеть? Как долго я смогу скрывать эту боль? Я выкупила дом, чтобы хоть немного сохранить память о Марате, но теперь он стал моей тюрьмой. Стены давили на меня, словно обвиняли в чём-то, чего я не могла исправить. Я пыталась найти ребёнка, пыталась сделать хоть что-то, чтобы не чувствовать себя такой беспомощной. Но всё это оказалось тщетным.

Я сжала виски руками, чтобы подавить головную боль, но она лишь усиливалась. Всё, что я могла сделать — это сидеть и смотреть в пустоту, чувствуя, как внутри меня разрушается что-то важное. Словно кто-то медленно разбивал меня на кусочки, и я не могла ничего с этим поделать. Всё кончено. Я больше не могу искать, не могу надеяться, что однажды кто-то постучит в дверь и вернёт мне то, что я потеряла.

Я поднялась и подошла к окну, смотря на сад, который за эти месяцы забросила. Когда-то здесь были цветы, зелень, жизнь, но теперь всё покрылось слоем пыли и забвения. Словно этот дом, этот сад отразили мою внутреннюю пустоту. Я закрыла глаза и представила, что чувствую прикосновения Марата, его тепло, его руки, но это было лишь слабое эхо того, что когда-то было реальным.

— Марат... — прошептала я, и этот шёпот растворился в тишине комнаты. – Марат…помоги мне, спаси меня. Марат…найди моего сына…найди. Ты отнял его…найди и верни его мне. Заклинаю.

Как долго можно продолжать жить, зная, что всё, что ты любила, исчезло? Как долго можно терпеть это падение в пустоту?

Спустя несколько месяцев…

Несколько недель назад я начала волонтёрить в реабилитационном центре для детей с РАС (расстройствами аутистического спектра). Это место стало для меня островком, где я могла хотя бы на время забыть о своей боли. Не могу сказать, что мне было легче там, но я чувствовала, что нахожу что-то знакомое в этих детях. В их тревогах, страхах, их борьбе с тем, что они не могли выразить словами. Может, именно поэтому я выбрала этот центр — я тоже была потерянной, застрявшей в лабиринте собственной боли, и каждый день пыталась найти выход.

Но главным для меня был Шамиль. Мой мальчик. Я водила его сюда на занятия каждый день, наблюдала, как он учится, как старается. Он не всегда мог смотреть в глаза, часто отворачивался, когда к нему обращались, но когда его ладонь касалась моей, я чувствовала, что он здесь, рядом. Это было наше молчаливое общение, когда он доверял мне хоть немного. И ради этих моментов я была готова на всё. В реабилитационном центре я могла чувствовать, что делаю что-то важное для него. И даже если не могла вернуть того, кого потеряла, могла хотя бы быть рядом с тем, кто нуждался во мне сейчас.

Однажды, когда я привела Шамиля на занятие, я увидела там мужчину. Высокий, атлетичный, с тёмными волосами и спокойным, глубоким взглядом, он стоял у входа и держал за руку мальчика примерно такого же возраста как и Шамиль. Его сын нервничал, взгляд метался по сторонам, руки дрожали, как будто он готов был сбежать. Отец мягко и уверенно говорил с сыном, его голос был тихим, но твёрдым, и я не могла не заметить, как он старается передать мальчику свою уверенность. Но что-то шло не так, ребёнок вдруг заплакал, тонким, жалобным голосом, который разрывал сердце. Мужчина опустился на одно колено, обнял сына, прижал его к себе и начал шептать что-то на ухо. Я видела, как его губы едва двигались, как он старается, но слова не достигали цели. Мальчик продолжал плакать, закрывая лицо руками, и я почувствовала, как моё сердце сжимается. Это была та же боль, что я видела у Шамиля, когда он не мог найти слова, чтобы выразить свой страх, когда не мог объяснить, что его тревожит.

Я подошла к ним, медленно, чтобы не испугать ребёнка, и опустилась на колени рядом с ним. Он посмотрел на меня, его глаза были полны ужаса, как у зверька, которого загнали в угол. Я видела этот взгляд столько раз у Шамиля, когда он не знал, как справиться с тем, что его окружает, и я знала, что сейчас ему нужно было что-то простое, понятное.

— Привет, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко и спокойно. — Я Алиса. Знаешь, я тоже иногда боюсь новых мест. Но здесь совсем не страшно. Здесь все добрые. И ты справишься. Если станет страшно папа тут же уведет тебя домой. А пока я могу показать тебе игрушки, которые у нас есть.

Он посмотрел куда-то рядом, не на меня, всё ещё дрожащий, но в его глазах появилась тень интереса. Я не торопила его, не пыталась заставить сделать что-то, чего он не хотел. Просто сидела рядом и говорила с ним, как с Шамилем в те моменты, когда он погружался в свои страхи. Постепенно мальчик начал успокаиваться, его дыхание стало ровнее, а руки перестали сжиматься в кулаки.

— Спасибо, — тихо сказал мужчина, когда мальчик наконец успокоился. В его голосе звучала искренняя благодарность, и я видела, как его глаза с удивлением смотрят на меня. — Он всегда нервничает, когда сюда приходит. Вы... помогли. Меня зовут Олег. А вы Алиса – я запомнил.