— Конечно. Скучные, избалованные философы не могли позволить себе роскошь размышлять о музе, — он высокомерно улыбается, и его оскорбление задевает мое самолюбие. — Интересно понаблюдать за тем, как будет развиваться наше будущее, ведь не каждое творение может быть таким же прекрасным, как ваша лекция. Некоторые творения довольно ужасающие.

Затем он покидает лекционный зал, но я знаю, что это не последняя моя ссора с Перси Веллингтоном.

Сегодня я нажил себе врага.

Когда аудитория наполняется шумом студентов, спешащих сбежать, я убираю свои учебные пособия в кожаную сумку, а в голове все еще крутится какая-то мысль.

— Ну и придурок, — говорит Райдер, протягивая мне ноутбук.

— Профессиональное соперничество придает остроты, — я похлопываю его по плечу. — Ты поймешь, что добился успеха в академии, когда какой-нибудь придурок начнет перебивать тебя на лекциях.

Его натянутая улыбка приобретает угрожающий вид.

— Не знаю, как вы его не ударили, — говорит он. — Я бы так и сделал. Мне нравится идея вернуться к нашим первобытным корням.

Я перекидываю кожаный ремешок через плечо.

— Сделаю вид, что не слышал этого, — я останавливаюсь в дверях, чтобы сказать: — Но если решишь его ударить, сними на видео и пришли мне.

Пока я иду по двору к парковке, мои мысли путаются все сильнее, зуд перерастает в инфекцию, которая проникает под кожу.

…не каждое творение может быть прекрасным…

Может быть, и нет, но когда создается красота, она всегда рождается из насилия — что само по себе является ужасающей реальностью, которую приходится принять.

Я тому доказательство. Прекрасное творение, созданное острейшим лезвием яростной жестокости.

Когда моя муза, наконец, появится, она придет ко мне так же прекрасно и жестоко.

___

АПОЛЛОНИЧЕСКОЕ И ДИОНИСИЙСКОЕ НАЧАЛО4

КАЛЛУМ

Если долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.

Над печально известным стихом, процитированным безумным философом, ученые размышляли более века. В чем же смысл «зияющей бездны» Фридриха Ницше?

Неизбежная смерть? Страх перед неизвестным? Парализующее осознание собственной незначительности?

Для одного самоуверенного, эгоцентричного аспиранта смысл этого был слишком ясен:

Бездна была ямой неудач для слабоумных.

Когда-то мое тщеславие не знало границ. Признаюсь, изучая доктрины Ницше, я морщил нос от его страха, который буквально исходил от страниц. Я высмеял его двойственную дихотомию, посчитал это отчаянной попыткой побежденного ученого потешить свое раздутое, но хрупкое эго.

В последние дни своей жизни философ оставил такие записи, как: «Мне ужасно больно, что за эти пятнадцать лет ни один человек не «открыл» меня, не нуждался во мне, не любил меня».

Какая жалость.

Я считал его настоящим мошенником. Он проповедовал, что изоляция — это нечто абстрактное, но при этом лицемерил в отношении своих собственных принципов.

Чем ближе люди к собственной смерти, тем больше они готовы предать свои убеждения. Таким образом, они создают свою собственную пропасть, в которую их слабые умы попадают и погибают.

Я бы никогда не предал свою систему взглядов и убеждения.

Но потом появилась она.

Моя прекрасная муза.

О, как легко мы сдаемся, когда сталкиваемся с реальностью нашего одинокого существования.

Теперь я могу признаться, насколько ошибался в своем первом понимании Ницше.

Никто не хочет существовать в одиночестве.

На пике своих достижений я был академическим богом. Коллеги завидовали мне, а фанатки поклонялись. У меня было все, я ни в чем не нуждался.

И в этом заключается дилемма.

Небо было тускло-серым, ароматы потеряли свой вкус. Искусство было пресным. Создавать было нечего. Секс приносил лишь незначительное удовольствие, и однажды я даже переступил черту, когда девушка посмотрела на меня со страхом, а не с желанием.

Жажда жизни превратилась в пыль и горчила на языке. Я умирал от зависти ко всем, кто проживал хотя бы каплю страсти.

Нужда — чистый, неподдельный голод — доводит до крайности. Мы любыми способами стараемся завладеть тем, без чего не можем жить.

Человек, который хочет, которого невозможно насытить, не остановится ни перед чем, чтобы реализовать свое стремление.

Всего этого я очень жаждал.

Пока пустынный участок шоссе проплывает унылым пятном за тонированным стеклом внедорожника, я откидываю голову на подголовник заднего сиденья. Дешевый бурбон, который я выпил в «Таверне Пола», с неослабевающей яростью разливается по венам.

Я заслуживаю гораздо худшего.